Спинку потереть?

      Для педантичного Арсения привыкнуть постоянно пачкаться после отснятого выпуска на «Шокерах» было тяжеловато. Каждый раз реквизиторы изощрялись всё больше и больше, делая декорации более правдоподобными. А ток в шокерах всё усиливался. По крайней мере, так казалось Арсу. Поэтому реквизит летал по всей съёмочной площадке, когда Паша жал на злосчастную кнопку, и по телу беззащитного актёра пускался неожиданный разряд. Садизм в чистом виде, ей-богу. Но зрителям заходило, поэтому в каждом выпуске двух несчастных из четырёх импровизаторов звали «на плаху».       Но сложнее Попову было привыкнуть к одной душевой на весь павильон, которая становилась особо востребованной после «Шокеров»: дальше снимать надо, а время — деньги. Никто за задержку доплачивать не будет. Остальным ребятам ничего не стоило отмываться вместе, а вот Арсению не позволяла то ли скромность, то ли брезгливость, то ли смущение. Может быть и всё вместе. Чёрт его знает. Просто как-то так сложилась, что из всех импровизаторов он был самым воспитанным: всегда застёгивал рубашку до последней пуговички; не матерился в эфире, зная, что программу посмотрит его мама; даже банальное словно «секс» не мог нормально произнести вслух, не засмущавшись. А тут оголить своё тело перед коллегой, даже другом, просто не представлялось ему разумным и возможным. Похабщина какая-то.       Шастун же, напротив, моментально смекнул, что надо делать, чтобы быстрее быть чистым и свежим на съёмочной площадке. Именно он первым предложил делить душевую на двоих. В нём можно бы было увидеть пидорские замашки, если бы не его твёрдый характер и девушка в Воронеже. Ну и отсутствие заинтересованности в телах Димы и Серёги. Без обид. Из всех коллег Антона интересовал только Арсений с его умопомрачительными небесно-голубыми глазами, редким не всем понятным чувством юмора и показушными интеллигентными манерами. И да, в Шастуне всё-таки было что-то пидорское. Но эта его часть активировалась сугубо в присутствии катализатора в лице Попова. Не иначе.       Съёмки очередного выпуска заканчиваются «Шокерами», когда время еле-еле переваливает за полдень. Паша, как кажется Арсу, слишком долго сканирует взглядом четырёх парней, а потом выдыхает и объявляет: «Шастун и Попов прошу в декорацию». Антон порядком выругивается про себя, — два, сука, выпуска подряд — но потом притворно улыбается и уходит за кулисы переодеваться. Он почти не обращает внимания на Арсения, доля которого не лучше, чем у него, и выходит на сцену с абсолютно обречённым видом. Зрительный зал аплодирует и смеётся, когда импровизаторы называют заветную букву, за что получают разряд тока. Головастый Попов, как обычно, быстро угадывает буквы одну за другой, освобождая Шастуна от интеллектуальной работы. Последний просто шутит и старается как можно меньше дёргаться и орать, когда через всё тело проходится электричество. Получается откровенно хуёво. Поэтому к тому моменту, когда Воля наконец-то протяжно давит на красную кнопку и кричит: «Хватит!», оба актёра измазаны, кажется, во всём, что было в жидком и полужидком агрегатных состояниях в декорациях. Антон чувствует как по спине медленно стекает липкая холодная субстанция, а Арсению с чёлки на лицо капает нечто ярко-голубого цвета.       Попов с особым остервенением снимает с себя шокеры и бежит в душевую так быстро, что Шастуну, с его ногами от ушей, и не снилось. Парень смотрит вслед коллеге и, когда объявляется пятнадцатиминутный перерыв, прогулочным шагом удаляется с площадки. Антон появляется в душевой с незакрывающейся дверью, когда вокруг тела Арсения уже образовалась пелена пара, исходящего от горячей воды, и мужчина выдавливает на ладонь мятный гель. Он напевает что-то про себя, и Антону стоит больших усилий не заржать прямо на том месте. Попов, конечно, талантливый человек, но точно не в пении. И его голосовые связки определённо не были созданы для песен Аврил Лавин. «If you love me, if you hate me, You can save me, baby, baby All my life I've been good but now, whoa, what the hell?»       Шастун лишь улыбается, закусывая губу, и прямо в обуви ступает на мокрый кафель. Парень всё ещё покрыт липким «нечто», поэтому без опаски подходит к Арсению сзади и слегка хриплым голосом спрашивает:       — Спинку потереть?       Попов дёргается от неожиданности и почти падает на пол, если бы не сильные руки Шаста, так вовремя схватившие его за талию. Тело Арсения влажное и горячее, и Антон крепко его сжимает, не оставляя между ними расстояния. Попов удивлён, смущен, немного напуган. И благодарен Шастуну за спасение, буквально, своей задницы. Но больше, конечно, поражён бестактностью коллеги.       Смешение чувств не может не отразиться на лице эмоционального Арсения: он хмурит брови и краснеет, подавляет проступающую улыбку и пытается не дать Антону по наглой морде. А Шастун смотрит на Попова как на жертву, но самое интересное, что русоволосый не знает, кто он: охотник или же добыча. И это интригует больше всего. По-хорошему, Антону надо дать урок хороших манер и от души навалять, но Арсений на то и Арсений, чтобы в щекотливых ситуациях поступать как можно более неоднозначно.       — Если тебе не тяжело, — на выдохе произносит Попов, выпутываясь из плена сильных рук в браслетах и цепочках, и поворачивается к коллеге спиной.       Теперь в осадок выпадает Шаст: послушно отнимает ладони от чужого тела, не может расшифровать значение ухмылки на лице коллеги и предательски бегает глазами по окружающим предметам. Словно ищет подсказки. Но Арсений не даёт ему шанса осознать происходящее: теперь он резко поворачивается, притягивает к себе долговязого парня и, на секунду заглянув в зелёные глаза, отчаянно прижимается к чужим губам. А Антон замирает, но не отстраняется. Стоит, завороженный мягкими губами и бесстыдными мокрыми руками, изучающими его тело. Не знает куда деться. То ли провалиться прямо на этом месте, то ли ответить на страстный порыв. Шастун выбирает последнее.       Антон возвращает ладони на тело Арсения, чтобы провести ими по торсу мужчины и остановиться на лице. Обхватить щёки и углубить поцелуй, делая его более развязным и горячим. С губ Шастуна срывается едва слышный стон, стоит Попову своим языком аккуратно проскользнуть к нему в рот, провести по нёбу и опалить его кожу своим дыханием. Ознаменовать черту невозврата. Через несколько стен — съёмочная площадка, на которой находится несколько десятков человек, а двое мужчин в душевой наслаждаются обществом друг друга и не думают ни о чём. В голову к Антону ни разу не закрадывается мысль о том, что у него вообще-то есть девушка. Нет. Он не вспоминает о светло-русых локонах и карих омутах, потому что целует губы обладателя небесно-голубых глаз и смоляных волос. Забывается.       Ладони Арсения бессовестно горячие и уже давно находятся под одеждой Антона. Из лейки всё ещё течёт тёплая вода, поэтому Попову приходится приложить усилия, чтобы снять мокрую ткань с разгорячённого тела Шастуна. Но цель оправдывает все средства: Антон не стесняется своей наготы, находя в этом лишь повод прижаться к чужой коже ещё ближе. Чувствовать ещё больше, хотя это уже невероятно. Слишком много всего.       Когда рука Арса опускается на чужой член, Антон находится в сладкой прострации. Словно он не в московском павильоне ТНТ, а где-то далеко от столицы, от России, от Земли. Где-то в том месте, которое описывал Данте в третьей кантике «Божественной комедии» — в раю. По коже плавными дорожками стекает вода, оставляя ощущение приятного тепла, и умелые руки Попова уверенно двигаются по члену Шаста, заставляя его дышать часто и бесстыдно стонать. Арсению это совсем не нравится: не хватало ещё, чтобы кто-нибудь пришёл на звук. Поэтому он затыкает парня требовательным поцелуем и в порыве прикусывает его губу. Металлический вкус крови отчётливо ощущается во рту и кружит голову как лёгкое вино.       Антон не скорострел, но в руках Арсения он бессильно обмякает уже через каких-то пару минут. Потому что не может больше терпеть эту сладкую пытку с ароматом свежей мяты. В глазах темнота, голова немного кружится, а губы саднят. Боже, Попов умеет выводить Шаста из состояния равновесия. Как морального, так и физического. Арс видит состояние Антона, поэтому обхватывает его руками с обоих сторон и решает, что не будет лишним разрисовать его шею и ключицы бордовыми отметинами. И делает он это так, что Шастуну кажется, что он может кончить только от этого. Дыхание мужчин мешается, и его уже не возможно разделить. У них один воздух на двоих: ограничь доступ кислорода одному — задохнётся и другой.       Как только Антон хоть немного приходит в себя, он решает перетянуть инициативу в свою сторону. Отстраняется от ненасытных губ, заглядывает в лазурные глаза и готов поклясться, что они темнеют: ярко-голубой наливается синим цветом бушующего моря, разбивающегося о скалы. Антон безбожно тонет в этом непредсказуемом океане. Теперь Шаст опускает свои губы на чужую шею; медленно проводит языком, собирая влагу из ямочек над ключицами; очерчивает двумя сладостно-страстными движениями соски; позволяет уйти своим бесстыжим губам ниже: оставляет несколько невесомых прикосновений на прессе и заставляет Арсения рвано вдохнуть, когда прикасается языком к возбуждённому члену. Проводит по всей длине, выбивая из-под ног Попова землю, а заглатывает настолько по-блядски, что Арс удивляется, как не увидел в этом парнишке гея со стажем. Мнение составлено неправильно. У Антона всё ещё есть девушка в Воронеже, рядом с которой он чувствует себя хорошо. Не влюблённо до безумия, не страстно до побеления костяшек, а просто хорошо. Не больше, не меньше.       Но смысл довольствоваться воронежским комфортом, если рядом есть омское совершенство? Омское, прикрывающееся маской питерского. С идеальными манерами и моральными устоями, с семилетней разницей в возрасте и с безумной харизмой, заражающей всех в радиусе пяти метров. Заставляющей сходить с ума от передоза, похлеще чем тяжёлые наркотики. Моментально сражающей наповал. И хрен ты когда забудешь его, потому что если встретишь Попова однажды, то его образ въедается в голову намертво. Словно жизнь делится на «до» и «после». Антону уже не в кайф вспоминать всё то время, что было «до».       Арсений дышит учащённо, слегка подрагивает, руками перебирает чужие светло-русые волосы, просто вспоминает все минеты, что ему делали, и понимает, что с этим не сравнится ни один. Потому что его делает Шаст. Долговязый Шаст, который должен не знать, куда деть длинные ноги, который может облить тебя сарказмом так, что задохнёшься, который улыбается, словно насмехаясь над тобой. Унижает одним только взглядом изумрудных глаз. Но сейчас «унижен» Антон. Буквально. Он сидит на острых коленках и ублажает Арса, который выстанывает его имя и не может выдержать напора ощущений. Попов обхватывает подбородок Шастуна, поднимает его на ноги и завлекает в очередной поцелуй, чувствуя приятную дрожь по всему телу, концентрирующуюся в паху. Арсений улыбается в чужие губы и удивляется, когда Антон делает то же самое. Они отрываются друг от друга и внезапно смеются, всё ещё не в силах восстановить дыхание.       — Ну вы скоро? — раздражённо спрашивает вовремя появившийся в душевой Матвиенко. — Ебать, Шаст, — внезапно восклицает он, — ты всё-таки засунул эту тёлку в душ по-нормальному!       Прокомментировав ситуацию, Серёжа удаляется, а на Антона и Арсения надвигается новая волна ржача. Они смеются искренне, открываясь друг для друга с нового ракурса. Первым прекращает Арс: он замирает, чтобы через секунду запечатлеть на губах Антона последний поцелуй в этой душевой. Затем Попов приторно улыбается и закрывает кран с горячей водой. Перерыв кончается — пора на сцену.       Матвиенко же выходит из помещения озадаченный, что сразу бросается в глаза. Проходит прямо по одному из коридоров, а за углом встречает копающегося в смартфоне Позова. Дима сразу отрывает взгляд от экрана и с нетерпением ждёт реплики коллеги.       — Пидоры, — лаконично констатирует Сергей, протягивая улыбающемуся Позову пятитысячную купюру.       Результатом спонтанного гейства в душе стали: одни расторгнутые и одни начатые межличностные романтические отношения; неуместные шутки Паши, когда Антон корчился, стоило ему хоть слегка присогнуть колени; внеплановое пополнение бюджета семьи Позовых и добавление песни «What the hell» в плейлист Шастуна.