Я буду рядом. Обещаю.

Польша перебирал пальцами черные локоны Германии, так мило рассыпавшиеся по всей его подушке. Немец слегка оброс, по сравнению с его обычной стрижкой а-ля «ещё сантиметр длины, и мой дед меня возненавидит», однако сейчас, когда старик выжил из ума достаточно, чтобы перестать замечать Германию, волосы пустились в авантюрный вояж, и теперь лохматились, путались, но придавали лицу их владельца добрый и домашний вид. Польша накручивал на указательный палец локон, попутно заглядывая в книгу, которую читал немец. Привычка читать была его чуть ли не главной чертой, которая так разительно отличала младшего Рейха от сверстников. В этом заключалась и причина его дотошности во всех вопросах, не касавшихся любви, и педантичности, свойственной, впрочем, всем германцам. Когда же дело, все же, касалось любви, выходило так, что Германия, в общем-то, оказывался самым тёплым и сладким парнем на свете. По крайней мере, если любовь была с Польшей. Прошло несколько месяцев, с тех пор, как у Америки и России появился ребёнок. Это внесло большой резонанс в социум, однако для Польши и Германии всё продолжалось своим чередом. Они жили у поляка: комната парня располагалась на чердаке, но назвать это просто «чердаком», было бы грубо. Это была огромная комната под самой крышей, с большими окнами и выдающимися подоконниками, милейшими картинами, доставшихся семье поляков от предков и, конечно, винтажными шкафами из красного дерева, которыми особенно гордилась Рес-Польша. Здесь стояла огромная деревянная кровать, с вырезанными вензелями и длинными пологами. Порой Польше казалось, что он живёт сюрреалистичной славянско-викторианской среде, и от того не может найти себе подходящий стиль во всем. Но это были лишь мысли, посещавшие юношу в редкие минуты уединения с собой. Ведь когда рядом был Германия, Польша почти не думал. Новости о рождении наследника между ранее воевавшими странами не оставляла их одноклассников ни на секунду. Всех, кроме Польши и Германии, которые жили у Польши на чердаке. По утрам они пили крепкий кофе, ели омлеты с помидорами и выясняли, когда, все-таки, праздновать Рождество. Днями сидели в школе, то слушая, то не слушая преподавателей. Вечерами ужинали вкуснейшими мясными блюдами, которые готовил Рейх-старший. Обсуждали новости спорта, экономики и политики. Германия хорошо разбирался во всех трех аспектах, а Польша любил его слушать. Они могли сыграть в карты с родителями, сходить на прогулку в ближайший парк или просто почитать в уединении от всех. А по ночам они занимались любовью. Германия был разным любовником. Порой случалось, что он нежно целовал каждый сантиметр тела поляка. Проходился языком у него за ушком, по ключицам и спускался всё ниже и ниже, пока не доходил до самого вкусного. Германия хоть и был самым заядлым активом, не позволявшим даже дышать в сторону его зада, но любил отсасывать любимому Польше. Это был их маленький секрет: немец умело брал в рот, наслаждаясь бархатным, но в меру твёрдым членом, солоноватым привкусом предэякулянта и чуть ощутимо пульсирующей розовой головкой Польши. Германию сводило это с ума, он отдавался весь этому процессу, порой увлекаясь и доводя любовника до оргазма одним лишь отсосом. А бывали ночи, когда Германия срывался и насиловал Польшу до потери рассудка. Он вводил свои пальцы в задницу поляка, нещадно разминая дырку изнутри, чувствуя, как он течёт, становясь от этого ещё более разъяренным. У немца был большой член, которым он неистово гордился и умел грамотно распоряжаться. После таких ночей, когда Польшу вдалбливали в кровать, затем переворачивали, прижимали к себе и ещё мощнее вдалбливали, поляк еле-еле ходил и частенько злился на Германию за излишнее усредие. Их секс стал невероятным блаженством. Польша нехотя вспоминал годы, когда они только сошлись: тогда физическая близость была неприятной, а сейчас. — Что-то я зачитался. Глаза плохо видят. Хочешь пообниматься? — Германия отложил книгу и поднял подбородок, чтобы лучше рассмотреть Польшу После таких слов, как правило, случался самый, что ни на есть, извращенский секс.

***

— Мне кажется, — сказал Польша, — что Россия и Америка разойдутся совсем скоро. Я разговаривал с Украиной вчера — этот засранец слышал, как Америка орал на русского, что тот, вместе того, чтоб сидеть с ребёнком, шастал «по бабам». Не знаю, насколько это в его стиле, но точно знаю, что устраивать скандалы по малейшему поводу — это любимое дело Штатов. Навряд ли их отношения такие уж крепкие. Нельзя из банального перепихона и нежеланного ребёнка построить что-то взрослое и адекватное. Германия сморщился и почесал висок. Обсуждать Россию и США он не любил. Что один, что второй вызывали у него рвотные позывы, а если перечислять, сколько раз Германия ломал нос американцу — смело можно ставить точку в первой же строке книги об их взаимоотношениях. Общались они изредка и исключительно как одноклассники. В остальном старались убираться как можно дальше друг от друга. — Разойдутся, конечно. Детей не заводят просто так, с ничего. Малыша жалко — отцы совсем ебанько. Зачем было оставлять эту беременность никчемную? Будет потом на попечении Союза и их полоумного деда — Твой дед тоже полоумный, — зачем-то фыркнул Польша. На самом деле на душе у поляка зацарапало. Слышать от Германии такие слова было больно и неприятно, учитывая, что несколько лет назад Польше пришлось прервать случайную «никчемную» беременность. Каждый раз его съедала жгучая тоска и душили позывы совести. А если бы они оставили того ребёнка? Сейчас бы он уже ходил, может быть, даже умел по словам говорить «па-па». Польша обычно не хотел детей. Но когда заходила об этом речь, что-то внутри клокотало.

***

— Ты что, идиот совсем?! — орал в трубку отец, игнорируя Германию уже лихие двадцать минут. У мальчика пошла кровь из носа — снова, как он сказал, он бегал и она вдруг пошла. И снова он врал, не желая вдаваться в подробности перед отцом, за что Америка ему дал по лицу. — Гнида ты, вот ты кто! Я безмерно счастлив, безмерно, что ты свалил и больше не отсвечиваешь! Не звони сюда, не пытайся ни о чем говорить ни со мной, ни с ним. Узнаю — покалечу. Чао! Отец швырнул трубку на столешницу и, гневно распыляясь, резко повернулся на Германию: — Что у тебя? Снова кровь? Сука, да когда же это кончится? Когда ты уже перестанешь страдать это ахинеей? — Рейх в ярости ухватил Германию за шкирку и потащил в сторону ванны. Про какую-такую «ахинею» говорил отец, он не знал, — Снова залил мне все ковры своей мерзкой кровью. Иди! — рявкнул он, зашвыривая сына подальше от себя и поближе к раковине. — Оттирай поросячье свое лицо и вали к себе. Достали вы меня уже все! Зачем только ты родился, выродок. Рейх вышел. Он всегда уходил, наговорив гадостей, а затем возвращался, будто ничего не случилось. В порядке вещей было сказать и забыть. Германия тер лицо под холодной водой, плакал и думал, что он никогда не заведёт ребёнка, чтобы никто ему не докучал и не пачкал ковры.

***

Польша сидел по-турецки и раскуривал косяк. Не то, чтобы это было привычно для него, но сегодня был повод - Украина что-то хотел ему рассказать. Поялк искренне любил его. Было что-то в этом вечно весёлом, чуть поехавшим, но очень преданном человеке. Он никогда не унывал, шутил глупые шутки и глумился над теми вещами, на которые, как правило, реагируют либо с грустью, либо с гневом. Польша затягивался и мысли об Украине разрастались в нем, как мокрая зелёная трава на рассвете. Украина был чудный: вместо волос - пшеница, вместо глаз - ручеёк. На нем всегда были безразмерные кофты старших братьев, в которых он тонул, а тощие ноги он умещал в шортах-парашютах или в рокерских узких штанах. Это выглядело странно, забавно и неудобно, но Украине нравилось. Польша щурился, пытаясь припомнить, в каком балахоне был этот странный в их последнюю встречу? Что-то снова широкое и цветное.... Такое цветное, что перед глазами вставал калейдоскоп переворачивающихся переливистых прозрачных, но ярких камушков. Они звенели и перемешивались, от чего создавалось впечатление, что Польша смотрел на Украину тогда через призму радужных прожекторов на дискотеке в восьмидесятых годах, или в кадрах старого индийского фильма о танцорах. Польша покачивался и мысли переливались в его голове, словно вода в бутылке, которую переворачивали из стороны в сторону... Бульк....Бульк..... Украина, парашюты, ручейки и дискотеки. Всё мешалось, танцевало и вот перед глазами уже начинали плыть цветные бензиновые разводы... – Ало, ты совсем дурак? Перед лицом послышался хлопок. Польша встрепенулся и вышел из полудрёмы, еле как разлепив заслезившиеся красные глаза. Украина стоял перед ним - на голове не было никакой пшеницы, только светлые лохмы. Глаза недоуменно рассматривали поляка сверху донизу, пытаясь что-то высмотреть, и сейчас они казались скорее серые, чем голубые. А вместо балахона Украина был замотан в какой-то плед. – Почему ты куришь траву без меня? Я же просил подождать, – недовольно крякнул юноша и шлепнулся рядом. – Плохие сны снились? – Скорее, размазня всякая. Зря я задремал в таком состоянии, – все ещё выходя из комотоза промямлил Польша. Марихуана действовала на него странным образом. – Так в чем дело? Зачем ты позвал меня? Украина размял шею и покашлял. Польша искренне надеялся, что это не очередное цирковое представление, суть которого будет заключаться в "Я пошёл на пилатес и очень хотел поделиться" или "у меня вчера картофля пригорела, хотел в живую сказать". – Америка выставил Россию из нашего дома. Сказал, что тот придурок и изменник. России пришлось вернуться чёрным ходом и жить в дедовой спальне, с самим дедом соответственно. И не выйти никуда теперь - Америка-то в доме. Польша хотел было рассмеяться, но под веществами он обычно был предельно честен по отношению к этому миру. Ситуация казалось ему противной, о чем он немедленно сообщил другу. – М-да. – Украина начал раскуривать свой косяк, – Думаем с отцом, что делать. Ещё ребёнок этот..... орёт постоянно. И Америка орёт. Всех уже достал своими визгами. Вам ребёночка не надо, кстати? – Спасибо, мы как-то без него обойдёмся. Я не созрел ещё для деторождения, а Германия скорее перестанет трахаться вообще, чем позволит мне сделать хоть что-то с его задницей. Так что про осеменение молчу. – на этот раз Польша хихикнул. – Да нет же, – махнул рукой Украина, – нашего не хотите чутка подержать у себя? Польша вытаращился на него, мол, "в голове твоей осталось что-то кроме одной плоской извилины"? Украина вздохнул, понимая, что никому ребёнок России и Америки, в целом, не сдался. – Ладно уж. Нет, так нет. Давай просто посидим

***

– Ну почему ты так поступаешь со мной? – рыдал Польша, цепляясь за ноги Германии. Поляк стоял на коленях и содрогался от слёз. Его лицо было цветом помидора, щеки распухли от истерии, а глаза уже переставали открываться - до того они заплыли. Польша поминутно хватался то за голову, то за Германию, то за живот. Он не мог найти себе места - оттого ерзал и дергался, умоляя Германию передумать. – Что ты несешь, ублюдок?! – взревел Германия, вырывая собственную голень из пальцев юноши, – Никогда и ни за что. Если ты не сделаешь этого, я своими кулаками пробью тебе в живот, чтоб не только эта хуйня, но и кишки твои повываливались, урод. Мне это не нужно. Хочешь быть со мной? Сделаешь как я сказал. Польша завыл нечеловеческим голосом. Его, что называется, колбасило. Корёжило. Выворачивало. "Как он может сначала принуждать меня этим заниматься, а потом упрекать результати этого?" Травил себя мыслями поляк, сползая от нервного срыва на пол. По телу градом катился липкий пот, в жилах стыла кровь, а губы от ужаса дрожали и синели. Польша чувствовал, что ещё чуть-чуть и он отключиться. Эта ночь - худшее, что было в его жизни. – Польша? Юноша уже не мог рыдать. Слезы не лились, но спазмы в лице продолжались, казалось, с новой силой. Он трясся и захлебывался слюнями и солёными соплями, стекавшими из носа в рот. Давился собственной беспомощностью и уповал на всех богов, лишь бы хоть кто-то помог, хоть кто-то облегчил страдания. Но тучи сгущались, жизнь становилась всё темнее, а Польша продолжал неистово реветь, уже подбираясь к вырыванию своих же волос. – Польша! Он с силой сжал собственные волосы, да так, что в полузакрытых мутных глазах появились искры. Красный, жёлтый, белый! Лучше бы перед его лицом разорвался фейерверк, но только не идти на то, к чему принуждает Германия. Только бы не делать это с собой и с ним. ХРЯСЬ! Дыхание спирает и Польша теряет воздух. Он открывает рот, чтобы заглотить хоть каплю кислорода, но не выходит. Горло сдавливает, а нос заливает чем-то горячим. Лицо начинает плавиться. Кажется, Германия сломал ему нос, ударив с силой ногой по переносице.

***

Польша просыпается и сразу жалеет, что вообще появился на этом свете. Ему снова больно - то ли от блядского сна-воспоминания, то ли от спазмов в районе поясницы. Он срывает с себя одеяло и подскакивает. Спину с силой простреливает - результат поломонного в детстве позвонка. Юноша спешит в ванну, чтобы найти лекарственную мазь. Там, при свете желтоватой лампы с чуть проступвющей паутинкой, поляк гнется и растирает ноющую спину. Он тяжело дышит. Германия проснулся через пару минут. Сон у него было чуткий, но главное причиной послужило отсутствие тепла где-то сбоку, что значило, что Польша не в кровати. Зайдя в ванную, он слабо улыбнулся. – Соблазняешь меня? – Германия жмется сзади к бедрам поляка, который безуспешно разминает поясницу. – Кажется, сейчас не время, – отстраненно говорит Польша, стараясь не зашипеть он ноющей боли. Ему чудится, будто в спину вбили пару гвоздей молотком, и при любом движении эти самые гвозди впивались в мышцы парня. Польша сплевывает в раковину и жмурится, в ожидании, когда, наконец, это кончится. – Прости, – немец отступает, неловко чеша голову. Он и правду не подумал о состоянии возлюбленного. Почему-то со сна очень захотелось этого, – Снова защемило? Польша угрюмо кивает, хотя Германия видит лишь его затылок и взлохмоченные темно-русые волосы. Немец ловит себя на мысли, что ему хочется уснуть носом в них, чтобы чувствовать запах шампуня и поляка. – И мне снова снился тот сон, – признается Польша. Германия на секунду ступорится, но тут же понимает, в чем дело, и отводит глаза в пол. То, что произошло три года назад долго оставалось семейной тайной. И выкидыш, который позже начали прикрывать «абортом», потому что поляку было тяжело и больно от этого слова; и сломанная перегородка носа, и нервный срыв, повлекший за собой панические атаки, которые продолжаются у юноши до сих пор. И диагноз, который не совсем правдиво поставили поляку. Это постарался Рейх-старший: «Негоже парню с бесплодием в такие-то годы. Поставят «возможные трудности с повторным зачатием» и будет он себе ходить, пока время не придет. Тебя, Германия, это вообще волновать не должно. Не тебе с ним детей делать, воспитывать и прочее. Ясно?» Тогда отец еще не знал, что всё произошедшее между парнями послужит началом пути и с п р а в л е н и я, и Германия будет первый из двоих, кто примет такое решение. Слишком рано ему пришлось осознать, что за отношения порой нужно сражаться, и даже не с кем-то из вне. В первую очередь – с самим собой, и прежде всего ради возлюбленного. Бороться со своими демонами, способными ломать направо и налево носы, руки, ноги и однажды даже ухо (об этом как-нибудь в следующий раз) Тогда, три года назад, Германии предстоял огромный путь, и знал бы он, что этот путь к непомерному равновесию в отношениях закончился всего-то пару месяцев назад, когда он, разбитый, пришел к Рес-Польше и открыл душу, не зная, что Польша всё слышал. Он слишком долго нахальничал и продолжал попрекать поляка во всем, что можно и нельзя. Он больше не мог уничижать его физически, но мог морально, и это казалось ему выходом, ведь слова не могли ранить Польшу хуже, чем сломанная перегородка и замершая беременность? Как оказалось, могли. И стало это понятно, когда пару месяцев назад Польша чуть не ушел от него. Тогда Германия исповедался. Говорил он гораздо дольше, чем видел дорогой читатель в одной из старых глав этого произведения. Он божился, клялся, плакал и молил вернуть ему Польшу. Мать поляка, хоть и сверкала глазами, была явно на стороне немца. Она всегда видела в этом юноше сильный потенциал, а потому желала видеть сына рядом со стойким мужчиной, раз уж вышло так, что его не привлекали девушки. Германия стоял перед ней на коленях и видел перед собой Польшу. Его темные глаза, блестящие и будто всегда мокрые, отражающие в себе весь мир, его бледную фарфоровую кожу, тонкие плечи и вычурные ключицы, его изящный стан и молочные ступни. На секунду он был готов к ней рвануть и утянуть в долгий стыдливый поцелуй, чтобы хоть отдаленно вновь ощутить на себе губы поляка. Но как оказалось, Польша был рядом и все слышал. И целовать его мать вместо него самого не пришлось. Внезапно это наваждение кончилось. Неизвестно, взаправду ли ушли все те жгуче-обидные эмоции, травившие Германию всю его жизнь, или они спрятались в закромах его души, но больше ни единого гадкого слова из его уст не выходило. Он обрел равновесие, спокойствие и безудержное желание учиться. Казалось, педантичные немецкие корни наконец-то взяло верх над парнем, и многочасовые тренировки, включавшие в себя избиение боксерской груши, сменились на утреннюю пробежку у пруда, на книги по философии и экономике, культуре и дизайну, на стремление искусно готовить и одеваться со вкусом, а не в первые попавшиеся балахоны. Он отпустил волосы чуть длиннее обычного, стал носить очки в тонкой оправе, когда читал или занимался кулинарией, и совершенно перестал курить дурь. Германия выпрямился и похорошел, он стал крепче морально и любил Польшу с каждым днем всё больше. И, в конце концов, раскрылся сексуально и научился удовлетворять и себя, и поляка. – Но это ничего, – Польша глядит на Германию через отражение в зеркале уже с большим энтузиазмом. – Ты знаешь, мы покурили с Украиной марихуану. Думаю, это остаточное. – парень стал щупать сзади себя немца, желая взять его за руку, но нащупал, случайно, член, достаточно твердый и в боевой готовности. – Ого. Чего это ты посреди ночи? Германия стушевался. Когда он услышал, что Польше больно, он внезапно перехотел секса, однако организм явно так не думал. – Ничего. Тебе бы лечь, раз уже намазался. Польшу порядком раззадорило положение дел. – Хочешь возьму в рот? – Хочу, чтобы ты шел спать Поляк как смог распрямился, бросил взгляд на пижамные штаны Германии, в которых выросла гора, и засеменил в постель. – Знаешь, когда ты берешь меня, боль уходит. – внезапно кокетливо бросил Польша через плечо. Германии два раза повторять было не нужно. – Кто твой твой господин? – прошептал немец вкрадчиво. В комнате слышались равномерные шлепки: это соприкасались разгоряченные бедра немца и чуть тощая задница поляка. Тело Германии было великолепным: бледная кожа обтягивала округленные мышцы. У него были крепкие поджарые руки и раскаченная спина. В моменты, когда он сгибался над телом Польши, чтобы что-то сказать или оставить череду поцелуев на спине возлюбленного, его мощные плечи закрывали поляка полностью. Польша отдавался процессу с закрытыми глазами, потому что открывая их, он каждый раз думал, что лежит под Богом. У поляка нещадно болел анал. Член Германии был хорошего размера, но ничто так не приносило удовольствие поляку, чем тот факт, что член был большим в ширь. Польша принимал его в себя с удовольствием, чувствовал себя на седьмом небе от того, что его дырка расширялась на максимум. Член Польши не оставался без внимания. Германию заводило, когда возлюбленный надрачивал себе во время процесса, однако делать это нужно было медленно, ублажая не только себя, но и эстетически принося удовольствие немцу. В тот момент, когда парень сунул руку к своему члену, Германия нарастил темп. Поляк заскулил, и сквозь эти повизгивания можно было разобрать «Ты мой господин. Только ты владеешь мной». Это заводило. Животные инстинкты брали верх над немцем, отчего он ускорялся и ускорялся, вот-вот ожидая конца. Но тела как будто решили их помучать. Германия сам стал срываться на стоны, ощущая жаркое стягивание в районе члена: это Польша подходил к оргазму. Его задница всегда сжималась перед этим, да так сильно, что немцу приходилось делать больше усилий, чтобы входить в прежнем темпе. Но на этот раз Польша сжимался и не кончал. Его мягкие ягодицы бились о низ живота немца, и стоило юноше туда заглянуть, как он почувствовал, что кончает. Нужно было вытаскивать член, но Германия этого не делал. Он слышал, что Польша сорвался на крик, и увидел, что тот помогает себе рукой кончить. Германия ответно простонал и ощутил, как член начал мягко тонуть в собственной сперме, где-то в недрах анала Польши. Сладкие минуты растянулись на часы: было тепло и влажно, спокойно и правильно. «Правильно» - именно это думалось обоим в тот момент Всё, что они сейчас сделали, было правильно.