Визит

Этот день был солнечным и тёплым. Можно было даже сказать — аномально тёплым для начала апреля. Но Маринетт, сидевшую на лавочке и теребившую край тёмно-серого кашемирового палантина, накинутого на худые плечи, бил озноб. Она не обращала внимания ни на ласковый весенний ветерок, обдувавший её бледное лицо и игравший в коротких иссиня-черных волосах, ни на весёлые солнечные лучи, что отражались в её тёмных очках, лежащих рядом с ней. Она сидела, поджав ноги под скамейку, и смотрела на свежую зеленую травку под собой, не решаясь поднять уставшие глаза. Наконец, собрав волю в кулак и набрав в грудь побольше воздуха, она тихо и неуверенно заговорила.  — Привет, Адриан… Столько лет уже прошло, даже не верится… Я так долго готовилась к этой встрече, а теперь сижу тут и совсем не знаю, с чего начать и что говорить. А я ведь уже давно перестала заикаться, когда волнуюсь. Помнишь, как я не могла даже нормально поговорить с тобой, когда мы учились в коллеже? — на лице Маринетт на секунду показалась лёгкая улыбка, но и она тут же пропала. — Я давно уже не та наивная легкомысленная девчонка. Теперь я — серьёзная дама, директор фирмы и выпускаю одежду под собственным брендом. Всё, как я мечтала в детстве. Ну, почти всё… Она снова запнулась и замолчала. Шум машин со стороны располагавшейся неподалёку дороги, щебет радующихся погожему деньку птиц, скачущих по ветвям деревьев, растущих вдоль ограды, первые в этом году бабочки, перелетающие с цветка на цветок — всё это совершенно не соответствовало настроению Маринетт. В её груди была черная, выматывающая пустота, которая не позволяла испытывать какие-либо эмоции. Но Дюпен-Чен давно привыкла с ней жить, в нужные моменты надевая на себя подходящие маски: вот тут надо тепло улыбнуться, здесь обрадоваться, а сейчас поплакать заодно с расстроенной подругой. Хотя нет, плакать она уже давно разучилась, несмотря на то, что сопереживание и грусть были, пожалуй, самыми искренними эмоциями в её арсенале. Слёзы, отведённые на всю её жизнь, иссякли за первые годы после победы над Бражником. Теперь она могла только участливо прикрывать глаза, тяжело вздыхая, утыкаться лбом в плечо расстроенной подруги и демонстрировать своё сопереживание и сочувствие через легкое пожатие руки. Но Алья давно привыкла к такой актерской игре, всё понимала и знала, что Маринетт безэмоциональна не от безразличия, а от старой неизлечимой душевной травмы. — Адриан, прости меня, пожалуйста… Я такая трусиха. Героиня Парижа, знаменитая Ледибаг оказалась обычной трусливой девчонкой, с позором сбежавшей при первой по-настоящему серьезной трудности… Целых двадцать пять лет прошло с тех пор, а я только сейчас, наконец, решилась прийти к тебе. Я так боялась… Прости меня. Прости за всё, — голос Маринетт был сухим и безжизненным, но нервно дрожащие пальцы выдавали её состояние. — Я не смогла справиться с собой, со своими эмоциями, и уехала в Бельгию к родственникам… Потом в Италию учиться… Но ты, наверное, и так обо всём этом знаешь, да? Хотя не думаю, что тебе было интересно следить за судьбой бывшей одноклассницы… И бывшей напарницы, которая не справилась со своей задачей, подвела всех… И больше всех — тебя. Руки Маринетт резко вцепились в края скамейки и сжали её так, что пальцы побелели от напряжения. Безупречный маникюр впивался в шершавую поверхность, доставляя неприятные ощущения от вонзившихся под ногти волокон дерева, но Маринетт чувствовала лишь тянущую боль в груди, от которой было сложно дышать. Она опустила голову еще ниже и зажмурилась до красных пятен перед глазами, совершенно не беспокоясь о том, как выглядит со стороны — маленькая, хрупкая, сжавшаяся в комок женщина. Столько лет она потратила на общение с психотерапевтами, на изучение всевозможных духовных практик, на медитации… Но ничего из этого не помогало. Она научилась лишь правильно дышать, чтобы хоть как-то справляться с паническими атаками и не так часто пить таблетки. Дыхание — это очень важно. На четыре счета вдыхать… Затем, на четыре счета задерживать дыхание. На четыре счета выдыхать весь воздух из легких и снова четыре счета держать паузу перед следующим вдохом. Дыхание по квадрату. Это ведь так просто. Раз, два, три, четыре. Раз, два, три, четыре... Надо. Просто. Дышать. Спустя пару минут, когда дыхание Маринетт стало плавным, мягким и без рывков, она приоткрыла глаза, чуть выпрямляясь, но поднять взгляд так и не решилась. — Я вернулась в Париж несколько лет назад, но всячески избегала тебя, — продолжила она свою речь уставшим голосом. — Я так виновата… Адриан, милый мой Котёнок, кто бы мог подумать, что так всё обернётся, да? Как слепы мы были, не узнавая друг друга в обычной жизни. Но Бражник, безусловно, был наибольшим слепцом среди нас… Я слышала, что он совсем недавно покончил с собой. Двадцать пять лет тюремного заключения ему понадобились для того, чтобы решиться наконец самостоятельно наказать себя за свои деяния. Черт возьми, иногда я жалею, что во Франции нет смертной казни. Но я надеюсь, что эти два с половиной десятка лет он провел в своей камере, как в аду, — руки Маринетт снова сжались в кулаки на коленях, но голос был на удивление жестким и четким. — Я стала такой жестокой, Адриан. Ты бы очень удивился, узнав, какой я бываю на работе… Как я отношусь к преступникам, как реагирую на сводки новостей. Как хорошо, что Мастер Фу в тот же день забрал у меня Талисманы. Да, справиться со всем без Тикки у меня получилось плохо. Наверняка, она бы нашла способ помочь мне пережить всё это, не зря же она прожила на свете столько тысяч лет… Но я бы точно не смогла гарантировать безопасность бандитам, если бы осталась Ледибаг. Боже, как же я ненавижу их всех… Людей без моральных принципов, эгоистичных, озлобленных и идущих на поводу у своих прихотей и гнева… Хотя я сама не далеко ушла от них, Адриан. Просто научилась хорошо держать себя в руках, но это единственное отличие. Поэтому я ненавижу и себя тоже. Ты знаешь, ненависть — единственное чувство, которое напоминает мне о том, что я жива. Но на месте Габриэля Агреста я бы давно совершила самоубийство, чтобы уже с того света вымаливать прощения у всех, кому он причинил зло, у всех, чьи судьбы сломал, у всех, кого убил… Маринетт говорила всё тише, но при этом всё быстрее, не зная, будет ли она услышана. Но это не слишком беспокоило её. Адриан всегда был хорошим собеседником, всегда умел выслушать, и ничего не изменилось в этом плане за двадцать пять лет. — Я почти ни с кем не общаюсь из наших одноклассников. С тех пор, как все узнали наши с тобой истинные личности… Я не смогла видеть их сочувствующие лица, понимать, что они хотят задать вопрос, но учтиво молчат. Жалеют. Я не хочу быть тем человеком, которого жалко. Не самая приятная участь для бывшей героини Парижа… Со мной остались лишь Алья и Нино… И, может быть, ты удивишься, но я сдружилась с Натали. Да, с Натали Санкер. Лет десять назад мы встретились с ней совершенно случайно в Милане, она помогала какому-то местному дизайнеру, ведь она тоже тогда сбежала из Парижа, также как и я. Вообще, ты знаешь, мы с ней очень похожи. Иногда я смотрю на себя в зеркало и вижу ту самую Натали, что была когда-то помощницей Габриэля Агреста — сдержанную, строгую, безэмоциональную деловую женщину, посвятившую свою жизнь карьере. Сейчас она работает вместе со мной. Мы, вроде как, партнёры, и она очень помогает мне. Даже не знаю, как бы я справилась с такой нагрузкой, как выжила бы в мире моды без такой ценной помощницы и, безусловно, хорошей подруги. Мы поддерживаем друг друга, как можем. Это странная, немного больная дружба, но мы обе рады, что наши судьбы снова пересеклись. Маринетт наконец отвела взгляд от травы у себя под ногами и задумчиво посмотрела в сторону небольшой толпы людей, стоящих неподалёку. Женщина в центре горько плакала, две девушки пытались успокоить её, а трое мужчин безучастно стояли рядом, склонив головы и молча выражая свою солидарность. — Ты знаешь, я должна тебе еще кое в чём признаться… Тогда, два с половиной десятка лет назад, я собиралась прийти к тебе, чтобы попрощаться перед отъездом. Помню, как всё утро собиралась с духом, совсем как сегодня, подбирая слова. Но издалека заметив, какая толпа людей тебя окружает, я струсила. Как же я виню себя за трусость. Пусть десяток психотерапевтов и говорили мне о том, что страх — это нормальная реакция организма, но я всё равно считаю, что должна была быть сильнее, — женщина перевела взгляд на солнечные очки, лежавшие рядом с ней на скамейке, и стала разглядывать собственное отражение в тёмных стёклах. — Ох, Адриан, мне чуть больше сорока, но если бы я не красила волосы, я давно была бы седая… Узнал бы ты меня, если бы мы случайно встретились на улице? В этот момент неподалёку припарковался черный автомобиль, и из него вышел полный мужчина в возрасте, торопливо направляясь прямо в сторону Маринетт. Женщина внутренне напряглась, но спустя мгновение спокойно выдохнула, увидев, как этот человек свернул на узкую дорожку, ведущую к той самой немногочисленной толпе, которую она разглядывала минутой ранее. Подойдя к плачущей женщине, он заключил её в объятия, и та расплакалась с новой силой, окончательно потеряв над собой контроль, громко подвывая и заливая слезами дорогой пиджак своего утешителя. Маринетт прикрыла глаза, заставляя себя не смотреть на разворачивающуюся перед ней драматическую сцену. Затем снова уставилась себе под ноги, глубоко вздохнув, и продолжила свой рассказ. — Адриан, ты знаешь… Я так и осталась одна. Не смогла никого полюбить, не смогла ни для кого открыть своё сердце… Боже, как же я любила тебя в коллеже. Любила тебя-Адриана и упорно не замечала любви Кота ко мне. И снова-снова-снова я виновата… Да, ты тоже не видел в простой девочке Маринетт героиню Парижа, которой признавался в своих чувствах. Но эта девочка не сделала практически ничего, чтобы завоевать твою любовь в своей обычной ипостаси. В то время как Кот Нуар не раз спасал жизнь Ледибаг, рисковал ради неё буквально всем! Как я была слепа… Наивная, глупая девчонка. Как можно было доверить такой столь важную миссию?.. С тех пор, как я вернула Талисманы Мастеру Фу, я больше ничего не слышала ни о нём, ни о квами, магии и каких-либо новых супергероях. Может быть, он тоже считает себя виноватым? Ведь это он наделил нас силами. Это он сделал неправильный выбор! Но, может быть, и такой результат нашей миссии его устроил? Я не знаю… Хотя очень часто думаю об этом. Я вообще очень часто думаю о прошлом, хотя понимаю, что не должна. Давно надо было отпустить… И я пыталась. Честно пыталась. Уходила с головой сначала в учебу, потом в работу. Но каждый вечер, придя домой и оставшись в одиночестве, я до сих пор встречаю своих привычных гостей — призраков прошлого. Я предпринимала разные попытки, чтобы отвлечься, находила себе хобби, заводила собак и любовников. Но всё тщетно. Ни одно хобби не увлекало меня дольше, чем на пару месяцев, собаки скучали и грустили в моем обществе, а из-за вечных командировок их в конечном итоге приходилось отдавать. А мужчины… Я не могу достаточно долго терпеть рядом с собой кого-либо. Мне проще быть одной. Мадам Дюпен-Чен наконец подняла глаза вверх, посмотрев на ясное голубое небо у себя над головой. Прямо над ней летала птица, выписывающая в воздухе замысловатые фигуры. На секунду Маринетт показалось, что птица мечется внутри большого невидимого куба, пытаясь найти выход на свободу, но, вероятнее всего, причудливая траектория была вызвана обычной игрой — птица радовалась по-настоящему теплому дню, и весело порхала, хватая на лету мошек. Как бы Маринетт хотела, чтобы её собственноручно выстроенная клетка тоже оказалась иллюзией, из которой можно было бы легко выбраться... — Нет, я не совсем одна. У меня ведь есть Натали и Алья с Нино… Кстати, моя дорогая рыжая подруга снова беременна. Это будет их четвертый ребенок, ты представляешь? Кажется, они действительно счастливы… Да… И еще, ведь у меня есть Лука. С ним мы тоже встретились совершенно случайно в Мадриде лет пятнадцать назад. Я была в командировке, а он приехал вместе со своей группой на гастроли. Он очень удивился и обрадовался, увидев меня в одном из торговых центров. И, не стану скрывать, я тоже была рада видеть его. И эта встреча стала началом нашей многолетней доверительной дружбы. Он тоже, как и я, из-за своих собственных внутренних причин не смог найти себе пару. Мы часто видимся с ним в перерывах между его гастролями и моими командировками и много разговариваем, хотя во время разлук почти никогда даже не переписываемся. Мы дружим друг с другом только тогда, когда мы рядом. Может быть потому, что так менее больно… Не скучать, не вспоминать до тех пор, пока не увидишь. Конечно же, между нами нет любви в её романтическом смысле. Лука мне практически как брат. Хотя, мы пару раз переспали… Но это был взаимовыгодный секс по дружбе. Так тоже бывает… Маринетт нервно улыбнулась и закрыла лицо руками. — Чёрт возьми, Адриан, зачем только я тебе всё это рассказываю… Я помню тебя шестнадцатилетним мальчишкой, а теперь перед тобой сидит сорокалетняя женщина с кучей проблем, у которой нет даже нормальных здоровых отношений с кем бы то ни было. Зато есть назначенная на шесть часов вечера консультация с очередным психотерапевтом, а в восемь — занятия йогой и медитациями. Всё для того, чтобы сохранить остатки рассудка и поддержать расшатанные нервы. Женщина убрала руки от лица, небрежным движением поправила прическу и взглянула на циферблат наручных часов. — Но всё же, видимо, есть хоть какая-то польза от всех этих шарлатанов в белых халатах. В последнее время я хотя бы стала жить не потому, что так положено, что нужно тянуть лямку, нужно доказать всем, что я не сдалась, я живая, я работаю, в том числе и над собой, что я в состоянии достичь всего того, о чем мечтала в детстве, доказать всему миру, что я не настолько сломана… Теперь же у меня, кажется, появилась новая мечта. Впервые за двадцать пять лет, — Маринетт неловко пожала плечами, будто оправдываясь за то, что посмела вновь стать человеком, а не роботом, механически выполняющим все свои дела, на которые была запрограммирована еще в юности, до того злополучного дня. — Открою тебе секрет. У нас с Лукой есть одна смешная договорённость. Если через пять лет ни у него, ни у меня в жизни ничего не изменится, мы решили, что начнем жить вместе, поженимся и усыновим ребенка. Я всегда хотела детей, но, учитывая все обстоятельства и произошедшие события, я не могла себе позволить даже подумать о продолжении рода. Но вот взять ребенка из приюта мне кажется неплохим вариантом. Я бы смогла хоть о ком-то заботиться и знать, что я по-настоящему нужна… А замужество значительно упростило бы процедуры усыновления. Ну, а Луке просто нужно место, куда он мог бы возвращаться после своих гастролей. Этот брак был бы выгоден для всех нас… И, вероятно, через пять лет мы так и поступим. В старости быть несчастным рядом с кем-то, на мой взгляд, гораздо лучше, чем в одиночку. Но, возможно, мы сможем сделать счастливым хотя бы одного ребёнка, взятого из приюта… Маринетт почувствовала себя неловко от того, что всё это рассказала. Для чего она это сделала? Пришла извиниться перед Адрианом, а вместо этого рассказывает, как у неё всё… хорошо. Ведь можно считать хорошим тот факт, что она до сих пор жива, вполне успешна и панические атаки одолевают её всё реже? Что она продолжает идти своей дорогой, пусть и извилистой, пусть и практически в темноте? Нет, вся эта информация Адриану явно ни к чему. Да и ей эта исповедь никак не поможет… Какая же она дура. Женщина резко поднялась на ноги, схватила очки и бросила быстрый взгляд на цветы, которые принесла с собой, и которые всё это время лежали рядом с ней на скамейке. — Прости меня, Адриан, но мне пора… Я обязательно зайду к тебе еще раз. Теперь мне уже не так страшно. И еще раз прости, что не сделала этого раньше… Я пойду, хорошо? И… Я ведь принесла тебе цветы. Так странно было выбирать их для тебя… Но… Ох, прости. Мне действительно пора, — Маринетт положила цветы на землю перед собой, развернулась, собираясь уйти, но на секунду замешкалась, снова низко опустив голову, и прошептала через плечо. — Адриан, надеюсь, ты там счастлив… Как бы я хотела встать между тобой и Бражником в тот момент. Я столько раз прокручивала в своей голове этот миг… Но я не успела. И теперь я ухожу, чтобы продолжить жить своей жизнью, а ты остаешься тут… Прости меня, мой Котёнок… Я так перед тобой виновата… И Маринетт ушла, ссутулившись и зябко кутаясь в свой кашемировый палантин, кулаком, по-детски неуклюже, вытирая выступившие на глаза слёзы. А перед каменной плитой остались лежать две розы — ярко-алая и бледно-розовая.