Мы переживём

Я полагал, что отвлекусь от бед, Когда писал письма самому себе(с)

Быть такого, конечно, не может, но Макс видит своими глазами, своими, не чьими-то: у Миро…на Яновича это. Ну, это… Ну, типа, вы поняли, блядь, не заставляйте вслух — и не «вслух» нифига, а просто, мысленно, про себя — буквами-словами — не проговоришь, не выговоришь. У Мирона Яновича легкая смурная синева под темными очками, ебало припухшее, бледное. Казалось бы — чё уж, отходняк, с кем не бывает… Не бывает с отходняка у людей такой тяжкой задумчивости на челе. Не-а, нихуя. Макс видит, он знает, он не хочет, если честно, такой вещи про Мирона Яновича знать, но от его хотелок прямо сейчас не зависит ни-че-го. Макс просто знает, и это… У Мирона Яновича внезапно появляется тяга к свежему воздуху — он встаёт поближе к проходу, к полуоткрытой оконной створке, не лезет в толкучку у барной стойки. Мирон Янович оберегает живот, да какой у него там живот — не сознательно, не специально, но прикрывает руками крест накрест, задумчиво обнимает себя за плечи и отгораживается остро-остро локтями, но Макс… Во время технического перерыва (какая-то хуйня с камерами, «Не расползайтесь, блядь, по углам, а!» — почти умоляет грозно-пьяненький Санек Ресторатор) Мирон Янович оглядывается внимательно, быстро — и сваливает на улицу. С бутылкой минералки, с полторашечкой, Макс, честно, не может. Он не может молчать. Он подходит к Мирону Яновичу со спины, никак не получается привыкнуть, что выше, что можно смотреть сверху вниз, можно, но не получается. — Нормально всё? — спрашивает Макс глуповато, зачем, зачем ты полез, какое тебе дело собачье, псина сутулая, ну, ну и Мирон Янович не дергается, не шарахается, ничего такого. Мирон Янович к нему поворачивается и улыбку рисует лицом, растягивает большой мокрый рот, но Макс не ведется. Мирон Янович полощет рот минералочкой и сплевывает на асфальт, асфальт темнеет в душном вечере очень знакомо, во всех городах асфальт вечером одинаковый — так же пахнет бензином и чуть-чуть дождем, Макс достаёт сигарету машинальным движением, не обдумывая — не думая. — Закуривай, — говорит Мирон Янович, — а то я пропускаю… — Я в курсе, — говорит Макс и мотает головой, и прячет сигарету, и смотреть на Мирона Яновича, в смысле, прямо ему в лицо — колко и страшно, поэтому Макс смотрит на его забитые пальцы, которые очень красивые и которые крепко обнимают полторашку с минералкой, — у меня друган был, там, дома ещё — в Томске… Ему уехать пришлось, доебали суки всякие! — Я никому ничего, — торопится Макс вдруг, — не скажу, я же не… Мирон Янович улыбается уже не одними губами — улыбка в его словах и голосе настолько явная, что Максу хватает смелости поднять глаза. — Через пару месяцев и говорить ничего не придётся, ну, — улыбается ему Мирон Янович морщинкой на переносице, — гном с пузом, комплекция у меня огненная, конечно… Максим давится вдохом, одно дело самому — видеть, думать, а вот когда так, словами, да просто так, обыкновенно — «с пузом», как будто это всё… — Стар я прятаться по углам, хули, — говорит Мирон Янович и проводит забитой ладонью по затылку с колючим и громким звуком, и смотрит на Макса снизу вверх, а все равно — сверху. — Дети это фрукты счастья, все дела, — говорит Мирон Янович без особого в голосе счастья, но спокойно. Он ещё раз глубоко вдыхает-выдыхает, оглядывается — ведёт плечами назад-вперёд и говорит: — Ну все, раздуплились, отдышались — пошли делать баттл-рэп на русском снова великим, поднимать с… Мирон говорит, что сам. Всё, нахуй, сам. Ну, они не сказать чтобы много общаются наедине в принципе, и уж тем более Макс не пытается лезть в… это. В личное… «хуичное», блядь, в то, что Оксимирон Янович — светило русского рэпа и вообще — вообще скоро станет ро… родителем, ага. Макс видит, что вокруг Мирона всегда люди. Хорошие, ответственные, нужные. Ваня Рудбой, который «Миро, притащить че?», Женя, которая «а ну сел и подышал за двоих, быстро, ты ел сегодня, Мирон, я тебя дома закрою на ключ, а ключ выброшу с моста…», Марк, все. Макс, в принципе, там нахуй никому не сдался. А ещё Макс чувствует странную ответственность за Мирона Яновича и этого ребенка. Чужого ребенка, чужого, Макс, ну ты чё? Че тебе… Все же нормальные, ну, почти — на съемках следующего этапа Мирон, конечно, не «гном с пузом», но когда в помещении становится душно, он снимает толстовку, и футболка натягивается заметно, плотно — Мирон не стремаясь подтягивает сползающие штаны, садится и закидывает ноги на соседний стул: — Уступайте места пенсионерам, инвалидам и беременным русским рэперам, — говорит он вроде безадресно, в потолок семнашечки, кто-то фыркает, кто-то ржёт в голос ответочкой, что «три в одном, комбо», но Макс напрягается зря. Никто не панчит про чужой живот. Про свадьбу по залету, про аборт и про наследника империи — про самого Мирона сколько угодно, Мирон иногда ловит нехилые приступы смеха, иногда морщится, но это задевает его текста, его хрестоматийную биполярочку или его баттлы, но не живот. Про живот под черной туго натянутой футболкой, про мелкую россыпь коричневатых пятнышек на чужом лице, про сползающие на жопу штаны и ноги на стуле никто не раскрывает рта — люди не совсем хуи на блюде, даже баттл-рэперы, ага. Мирон не прячется — фотки, фанаты. Мирон не комментирует самый, пиздец, животрепещущий вопрос, конечно, но весь русский баттл- (и не совсем «баттл») рэп все-таки одна большая деревня — Макс всерьёз планирует набить Гнойному ебало. Не из-за ревности, или ещё чего такого ебанутого, не из религиозных оскорбленных чувств (верующего в непогрешимую гетеросексуальность пресловутого баттл-рэпа на русском), неа. А за то, что Мирон вывозит-выносит все-таки один — и дерьмо в комментах, и съемки, и все вокруг люди, конечно, и Женя есть, и Ваня Рудбой, и он, Макс, и ребята из команды, и даже из другой команды, бля, да все они нормальные ребята оказались, че… Все равно Мирон Янович с этим один: и как он в машину садился осторожно, левой рукой неудобно обнимая живот, живот небольшой совсем, так и не вырос, сука, у него особенно живот, и как у Мирона Яновича, когда он сидел на диване, торчали из-под живота непропорционально острые колени, и глаза у него блестели сильно, ярко, от всего от этого внутри у Макса все-все болит и чешется. От живота, глаз и коленей, от мысли — всполохом, змеей по венам: а Слава Гнойный видел, как разъезжались эти некрасивые костлявые колени, а Слава Гнойный… А Слава выглядит откровенно хуевенько, его несёт плотно, от него несёт тяжело, грустно — кто-то достаёт телефон и сразу прячет, не дожидаясь чужих тычков в спину, от Славы Гнойного люди осторожно расползаются кругами. Музыка орет, а Слава орет Максу сильнее — громче: — Ну скажи, голубь, как он, блядь? — спрашивает с ебанутой безуминкой за зрачками и губами Слава Гнойный. — Как он? Макс молчит, оглушенный слегка басами и Славой, а Слава лезет к его лицу, слова из Славы потоком: — … не подпускает, типа я плохой пример для ребёнка, а какой я плохой пример — я пить бросил, нулевочка только, и то по большим праздникам, я за зож, так хочу его хоть увидеть, маленького, ну, моего, нашего, сука… Слава обдолбан, убран в хлам — какой нахуй зож, че он несёт, Максу брезгливо его бить, противно; Максу едва удаётся отцепить от себя мокрые и холодные пальцы, как в клуб вваливается компания. — Вот он, падла! — орет Фаллен, наверное это Фаллен, Макс не слишком уверен, но главное то, что Гнойного от него отрывают, отлепляют. На Славу Гнойного наваливаются толпой — в их движениях заметен горький опыт, некоторая шаблонность привычных действий: — Пойдём, Слав, пойдём домой, — сочувственно хрипит Замай, — пойдём Слав. — А ты знаешь, какой маленький он будет, Андрей, а ты… — Пойдём, Слав. Пойдём, все я знаю, пойдем… «ВЫШЕЛ ВЫШЕЛ» пишет Мирон в твиттере и лепит уебанские букингмашиновские шестерёнки, но все понимают, кто вышел. Макс очень удивлён, что твиттер не ложится отдохнуть на пару часиков после этого «вышел» — не надо, оказывается, ни фоточек уебанских с биркой, ни красных сморщенных пяток, крипово-мелких, вдобавок, ни-ху-я. «ВАНЯ ЭТО В ЧЕСТЬ МЕНЯ» пишет в твиттере Фаллен через три дня, и Макс почти не удивлён тому, что в реплаях у него мгновенно материализуется Рудбой со своим «хуле это, пёс — конечно в меня». Продолжение с «В ТЕБЯ ТОКА ХУЙ, РЭПЕР ОХРА» и прочим весельем (Ваня Фейс подключается спустя первую сотню ретвитов) Макс не читает, «Ваня» — крутое имя. Хорошее. И как от этого всего Макс оказывается в машине с переноской для детей (Макс ебал правильное название, а оно, наверное, есть), а на ней сумка с липучками: в сумке бутылочки, памперсы, пустышка, салфетки, «за каким фигом ты ребёнка с собой притащил, Мирон Янович?», а Мирон смеялся: все свои, пусть привыкает, а пиздюк спал в этой штуке, а Макс как подошел — стороной, осторожно, не разбудить, как посмотрел — и все. Туман, нахуй, помутнение, скипанул время, перемотка. — Ты только пристегнись с этой еболой вместе, ремнём, ага, — говорит Максу таксист, — че, спит? Тогда музыку вырублю, пусть спит ребёнок, куда едем-то, адрес скажи? Куда, блядь, Макс едет со спящим пиздюком на руках, ку-да? К себе домой, хули. Когда Макс закрывает дверь, привычно, на один оборот, замок старенький, хлипкий, пиздюк просыпается. Сначала он странно и недовольно кряхтит, Макс очень пугается и достаёт его из одеяла, а потом он начинает орать. Исступлённо, громко, а ещё он краснеет сильно, и жмурится, и выгибается непонятной дугой, блядь, блядь, бля… Когда дети такие маленькие, судорожно соображает Макс, то они орут или если голодные, или если обосрались, разве нет? Как он выясняет в данном конкретном случае — нихуя подобного: от бутылочки со смесью пиздюк отплевывается, памперс у него сухой, и у Макса на короткое время заканчиваются идеи. Из ступора его выводит то, что от отчаяния Макс матерится в голос, перекрикивая пиздюка, и тот берет и прислушивается. Серьезно, по-настоящему, потом, правда, снова начинает заливаться плачем, но Макс уже соображает. Макс ходит по комнате кругами, пиздюк на его руках такой лёгкий, даром что Макс завернул его в пеленку, получилось не совсем похоже, но и не разваливалась конструкция, да, короче, пиздюк легкий и тёплый, и орет, а Макс начинает ему рассказывать. Ну, не рэп, а так… — Был у меня друган, в Томске, знаешь, Ванечка, — рассказывает Макс, — так у него тоже был вот такой же пиздюк, ну, как «был пиздюк» — сначала у него были взрослые всякие приятные дела с одним ху… с одним чуваком, а гондонов у него вечно не было, глупый у меня был друган, безответственный. Тише, тише, Ваня, Ванечка, ты дальше слушай… А потом у моего другана замутило в голове, так, знаешь непонятно, ни на что не похоже, он жаловался, что в мозгах тошнит, вот, и на воздух все время хотелось, типа душно ему было всегда, и еба… морда лица у него была бледная, мамка даже его заметила — заволновалась, а потом… Дверь ему сносят с петель не очень шумно, пиздюк на руках даже не вздрагивает, он перестаёт кричать ещё на «гондонах», кстати, и теперь пускает слюнявые пузыри Максу на футболку — наверное, слушает. Дверь в квартиру сносят с петель — никаких, нахуй, переговоров. Из коридора голоса — рации жужжат, и перекрывает рации один голос: «Я пойду, я» — Максим, — говорит Мирон Янович с порога. Говорит очень ломко, но громко, ясно. Народу за ним очень много — Славу Гнойного слышно за километр, не то чтобы из коридора, а ещё там стопудово Женя, и Ваня Рудбой, и менты. Дохуя ментов. — Я ничего плохого не сделал, — говорит Максим, — я ему ничего… Максим стоит посреди комнаты. Пиздюк по имени Ваня очень лёгкий и тёплый, он пускает слюни Максу на футболку и пахнет остро-непонятно, то ли молоком, то ли прелыми листьями, у Макса вдруг скручивает живот — спазмом, приступом, больно. — Максим, отдай, — у Мирона Яновича очень сильно дрожат губы, а голос не дрожит совсем. Макс делает шаг и ещё шаг, а потом легкое и тёплое больше не у него в руках, пятно слюней на футболке неприятно холодит кожу, живот болит сильнее. На руках у Мирона пиздюк снова начинает плакать — громко, горько. В комнате становится очень многолюдно: — Мордой в пол, руки за голову, — орут менты, в основном из-за них — многолюдно, Мирон Янович прислоняется к дверному косяку, колени у него ломаются, но за ним вырастает длинный Слава, Слава Гнойный не смотрит на Макса, он держит Мирона за плечи и смотрит только на него, а Макса… Макса скручивают, больно пинают по ногам, по рёбрам, больно, а он ничего такого не хотел, ни Мирону Яновичу чтобы плохо, ни Ванечке, ни даже Славе Гнойному, который теперь только держит-держится за чужие плечи, а его большие ладони не сбрасывают, не отталкивают, ну, и как он, Слав, видишь теперь, теперь подпускает… А Макс ничего плохого не хотел. Просто у Макса был друган в Томске, у которого вот так же был живо… Максу отрывают от живота руки, наручники, он пытается удержать — обнять — живот, или не друган это был, ну, Максим Югов, вспомни — не друган. Не было у Макса другана залетевшего, другана, которого отпиздили ногами за гаражом дяди Серёжи, не было. А был на животе у Макса шрам от грудины до лобка, лапаротомия срединная, расширенная («какой детёныш — ты радуйся, что сам жив остался, дурачок, — сказал совсем не другану какому-то, а ему, Максу сказал тогда хирург, — я в тебе три часа ковырялся, печень кровила дай боже, селезенку убирал… А ты…»). Не было никакого другана, и пиздюка у Макса не было. И даже живота не было, не успел вырасти живот, нихуя у него не было. И Ванечка, который на руках такой тёплый легкий оказался, тоже — не было у Макса Ванечки. Не было.