Рай с привкусом тлена

      Осторожные прикосновения пальцев Лей приятно холодили шею. Зато встречаться с ее укоризненным взглядом в зеркале не доставляло подобного удовольствия. Покрывая целебным снадобьем проступившие на коже синяки, Лей то и дело качала головой и сердито пыхтела. Я не знала, куда деть глаза.       — Добром это не кончится, — наконец заявила она и с вызовом посмотрела мне в лицо. — Госпожа, почему вы позволяете ему это?!       — Лей, ну как мне тебя убедить — ничего страшного не произошло! Он просто…       — Он просто держал вас за горло. Хотел придушить? Госпожа, помните, что у вас есть муж и он способен вас защитить!       — Не стоит драматизировать. Джай не сделал ничего плохого. Просто он иногда не рассчитывает силу.       — А по-моему, он не видит разницы между мордобоем на Арене и утехами в постели!       Лей вся кипела от гнева, и я снова почувствовала неловкость, украдкой бросив взгляд в зеркало. Если на мои синяки так реагирует служанка, что же скажет Изабель? А Диего? Страшно представить…       — А плечи! Вы только посмотрите! — Лей осторожно провела прохладными пальцами вдоль моих ключиц. — Как раз над вырезом платья!       — Я надену другое, привезенное с севера.       — Разве у него воротник достает до самых ушей? — язвительно бросила Лей, заставив меня поморщиться.       — Ты много себе позволяешь.       — Простите, госпожа.       Лей покорно опустила ресницы, но они продолжали трепетать от распирающего ее гнева. Впрочем, надолго ее показного смирения не хватило.       — Я хорошо помню, каково это — когда тебя берут грубо и бьют при этом. Но я рабыня, у меня не было выбора, а вы — свободная женщина, госпожа!       — Меня никто не бил, — отмахнулась я от нее, как от назойливой мухи. — И не вздумай об этом болтать.       Прищелкнув языком, Лей вновь покачала головой, отложила пузырек с мазью и принялась затягивать на мне корсет. Облачив меня в скромное северное платье, она придирчиво оглядела плоды своих трудов.       — Ну вот! Все равно видно.       Вздохнув, я внимательней пригляделась к своему отражению.       — Просто заплети мне низко косы, я переброшу их на грудь. Кроме того, в церкви принято покрывать голову, под накидкой точно никто ничего не заметит. И поторопись: мне еще надо успеть написать письмо.       Как и следовало ожидать, из-за всей этой возни я вышла к карете позже, чем рассчитывала.       — Мы опоздаем к началу мессы, — проворчал Диего, помогая мне забраться в карету. — Почему ты всегда так долго копаешься?       — Прости, — только и смогла сказать я, усаживаясь среди бархатных подушек и торопливо поправляя на себе накидку.       Сидевшая напротив Изабель смерила меня оценивающим взглядом и расплылась в притворной улыбке.       — Доброе утро, дорогая. Как спалось?       — Доброе утро, матушка. Ночью было душно. У нас на севере сказали бы, что это к дождю. Но тут, кажется, дождей не дождешься.       — Именно поэтому ты сегодня решила одеться потеплее? — ехидно заметила свекровь.       Я вспыхнула, коря себя за глупость. Ну почему было просто не сказать, что я прекрасно выспалась?       — И в самом деле, Вельдана, — вмешался Диего. — Зачем ты так вырядилась? Чтобы все прихожане подумали, будто я экономлю на нарядах жены?       — Другие наряды слишком уж вызывающи для храма божьего, — огрызнулась я. — И вообще, я не поклонница южной моды.       — С каких это пор? Прежде тебя все устраивало.       Я успела поймать многозначительный взгляд Изабель, прежде чем она обратилась к Диего:       — Ох, спасибо, что напомнил, сынок! Я вчера была у модистки. Она жалуется на то, что вздорожали шелка из Дескари. Торговцы пеняют на возросшие пошлины. С чем это связано?       Уж не знаю, случайно ли это получилось, или Изабель решила отвести от меня пристальный взгляд Диего, но муж тут же позабыл о моем злополучном платье.       — Еще бы пошлинам не возрасти, — буркнул он, дернув плечом. — Акваторию близ Дескари облюбовали пираты, приходится усиливать береговую охрану. Не удивлюсь, если в этом замешана Халиссиния — они не упускают возможности подорвать стабильность Саллиды.       Беды модистки волновали меня не больше, чем известие о пиратах: о последних я лишь читала в книгах, которые мы с кузинами тайком таскали из дядюшкиной библиотеки, а разговоры о ценах нагоняли на меня скуку. Однако я не могла не порадоваться тому, что Изабель целиком завладела вниманием Диего.       Уже в самом конце пути я позволила себе отвлечь мужа:       — Я написала ответ Вильхельмо. Можно ли отправить Вуна с письмом, пока мы будем на мессе?       — Ответ? — заинтересовался Диего. — И что же ты написала?       — Что передумала и принимаю его вызов.       — Ну разумеется, дорогая, — мне показалось, что он заметно повеселел. — Вун в твоем распоряжении.       В храме божьем я надеялась оставить на время суетные мысли и как следует помолиться Творцу. Я жадно внимала напевным псалмам, вдыхала аромат священных благовоний, зажигала свечи у ликов святых и мысленно возносила молитвы Спасителю, вымаливая прощение для себя и для Джая. Я знала, что грешна и грех мой не смыть никакими молитвами, более того — мне недоступно таинство очищающей исповеди, а тяжесть моих грехов усиливается тем, что они будут лишь усугубляться. Измена мужу, фальшивое счастье, заговор против страны, в которой я теперь живу, — что еще можно придумать, чтобы заслужить себе самое жаркое место в аду? Ах, да. То, что своим прелюбодеянием я теперь всецело наслаждаюсь. Простишь ли ты меня, святой Творец?       А Джай… ему, как и другим рабам, не позволено даже переступать порог церкви. Ведь у рабов, как считают саллидианцы, нет души — нечего и спасать. Но мне-то известно, что у Джая душа есть! И она болит, страдает, рвется из груди, заставляя жертвовать собой, чтобы помочь другим людям. Он убивал и будет убивать… во имя спасения. Заглянешь ли ты ему в душу, Спаситель? Или после смерти он займет в аду соседнее место со мной?       Истерзав такими мыслями собственную душу, я даже всплакнула перед статуей Девы-Матери, благочестиво утерев глаза краем кружевной накидки. Вот только совсем скоро ад пришел за мной прямо в церковь: назойливое солнце поднялось и бесцеремонно заглядывало сквозь витражные стекла, нагревая и без того спертый воздух внутри; россыпь мерцающих свечей добавляла огоньку, словно в чистилище, и мое не по сезону закрытое платье стало настоящей адской сковородкой.       По окончании мессы я напоминала себе варенного прямо в панцире рака. Выйдя на воздух, первым делом шагнула в тень и принялась обмахиваться веером, с наслаждением подставляя лицо подобию живительного ветерка.       — Что это у тебя? — вдруг нахмурился Диего, остановив пристальный взгляд на моей шее.       Ох, надо же! Я и забыла, для чего так оделась сегодня: в попытках облегчить себе дыхание я откинула назад косы, а края кружевной накидки разметались по плечам под интенсивными взмахами веера.       — Ничего, — я поспешила прикрыться, но успела заметить, как гневно сверкнули черные глаза Диего, и услышать, как скрежетнули его зубы.       — Едем домой, — только и сказал он.       Однако дома мне не удалось ускользнуть в свою комнату сразу по приезде: в коридоре Диего молча схватил меня за руку и потащил к себе.       — Раздевайся, — глухо приказал он без тени улыбки.       Поначалу я опешила, подумав, что ослышалась. Но Диего немедленно доказал, что не шутит: больно дернув за волосы, сорвал с меня диадему с накидкой, грубо развернул к себе спиной и принялся одну за другой расстегивать пуговицы на платье.       Совладав с первой растерянностью, я попыталась вырваться, но он, злобно зашипев, толкнул меня на кровать лицом вниз, прижал спину локтем и продолжил начатое.       — Диего, прекрати! — крикнула я, извиваясь под ним в неудобной и унизительной позе.       Но он был неумолим. Расстегнув платье до самой поясницы, он рывком поднял меня на ноги и обнажил мои плечи.       — Мерзкий ублюдок, — сорвался с его губ отрывистый выдох.       Красивое лицо мужа перекосилось от злости. Оттолкнув меня, словно бесполезный мешок с трухой, он стремительно направился к двери.       — Диего, ты куда? — я ринулась было за ним, но он не обратил внимания на мой испуганный вопль.       Его властный голос донесся из коридора:       — Не выпускайте госпожу, пока я не вернусь.

***

      Благодатная утренняя тень уже отступила за горы, и чем выше поднимается солнце, тем больше тренировочная площадка напоминает пекло. Раскаленный морской песок, которым засыпан наскоро выдолбленный в каменистой почве неровный круг, жжет голые ступни. Наши обнаженные спины лоснятся от пота, но я не намерен давать передышки ни себе, ни новобранцам.       — Теперь взяли мечи. Хочу увидеть, на что вы вообще способны, — приказываю я, и юнцы послушно тащатся к корзине с деревянными мечами.       Боюсь, что работа с этими двумя будет долгой, но все еще не теряю надежды сделать из них настоящих бойцов. А вот с посвящением их в тайну заговора придется повременить, пока я не разузнаю о них всю подноготную.       — Встали в позиции! — командует Зверь, пока я отхожу в тень навеса хлебнуть воды.       Но не успеваю сделать даже пары глотков, как слышу быстрые шаги. А быстрые шаги за спиной — это всегда опасность. Резко оборачиваюсь и с изумлением обнаруживаю перекошенного злостью красавчика Адальяро. Через долю мгновения глиняная кружка с водой вылетает из моей руки, а голова дергается назад от сильного удара в челюсть.       — Ублюдок! — шипит красавчик, потирая руку. — Подлая тварь!       Ушибся, бедняжка. Неужели не ожидал, что самому будет больно?       Позлорадствовать вволю не удается: красавчик велит двум телохранителям заковать меня и оттащить за пределы площадки. Пока на мне застегивают ошейник и скручивают цепями руки за спиной, я лихорадочно соображаю, в чем мог провиниться. Спросить об этом у хозяина напрямую немыслимо, поэтому изображаю смирение и покорность — он так зол, что наверняка проговорится сам.       Рабы пинками гонят меня к частоколу. Пинки столь старательны, что в конце концов я падаю, спотыкаясь о камень, и обдираю колени. Но мне не позволяют подняться — волокут, как мешок с дерьмом, к незапертым воротам.       — Оставьте нас, — властно бросает красавчик сторожевым псам.       Украдкой оглядываюсь: с этого места нас хорошо видно и Зверю с замершими в недоумении новобранцами, и рабам-строителям, вот только слышать нас могут едва ли.       Удар хлыста заставляет меня вздрогнуть и выгнуть спину.       — Ублюдок! Безмозглая свинья! Я тебе покажу, раб, где твое место!       Резкие, упругие удары сыплются на спину один за другим, а я продолжаю мучительно перебирать в памяти, что могло вызвать такой гнев хозяина.       — Сукин сын! За это я размозжу твою тупую башку! Отрублю руки и заставлю сожрать их у меня на глазах!       Приподнимаю голову, и удар тут же обжигает лицо. Понимаю ошибку и склоняюсь ниже, стараясь подставить плечи. Кожа от хлыста загорается огнем, но меня прошибает холодный пот: неужели?.. неужели Вельдана от обиды за вчерашнее выдала ему наш план? Неужели таким образом она решила помешать мне выйти против Несущего Смерть?       Стискиваю зубы изо всех сил, чтобы не совершить непоправимого и ничем не выдать себя. Я буду отрицать. Скажу, что она придумала все в горячечном бреду…       Но красавчик, похоже, выдохся: удары хлыста становятся все слабее — ему бы поучиться у мастера Хорхе. Вместо этого Диего Адальяро хватает меня за ошейник так, чтобы перекрыть дыхание, и дергает на себя.       — Еще раз! — брызжет он слюной мне в лицо. — Еще раз я увижу на ней хоть один синяк — подвешу тебя на дыбе на главной площади и велю каждый час отрезать от тебя по кусочку! Тупое животное! Благодари бога, мразь, что она успела отправить посыльного к Вильхельмо и заявить тебя на следующий бой!       Несмотря на то, что на плечах и спине пульсирует яркая боль, а ошейник туго стягивает горло, я готов выдохнуть от облегчения. Вель не предала меня. И в том, что случилось, целиком моя вина. Я и правда ублюдок: хватал ее и стискивал, вместо того чтобы ласкать и дарить наслаждение. В этот миг я невольно отдаю красавчику должное: если бы на коже моей женщины оставил следы кто-то другой…       Но и эту мысль мне додумать не дают: благородный дон Диего Адальяро от души плюет мне в лицо, толкает наземь и вжимает носом в каменистую землю. Для острастки наступает на затылок сапогом и шипит:       — Запомни, тварь! Еще хоть раз! И ты пожалеешь, что родился на свет!       Пнув меня напоследок мыском сапога под ребра, дон Адальяро уходит с площадки. Пытаюсь подняться, но едва не заваливаюсь набок: уклон предгорья у частокола весьма ощутимый, а скованные за спиной руки ловкости не добавляют. Сплевываю кровь из разбитого рта и вижу, как Зверь отдает команду строителям заниматься своими делами. Телохранители красавчика поочередно пинают меня, швыряют в пыль ключ от оков и уходят вслед за господином.       Зверь, опасливо поглядывая на ворота, подходит ближе.       — Что это было?       — Воспитание, мать его, — бросаю нехотя и снова сплевываю кровь.       Осторожно трогаю языком зубы: вроде целы.       — И что ты должен был усвоить? — подозрительно щурится он.       — Что должен был, то усвоил. — Я бы отмахнулся, но руки все еще заломлены за спиной. — Будь другом, подбери ключ.       Зверь нащупывает ключ, наполовину утонувший в пыли, освобождает меня от оков и растерянно вертит в руках цепи.       — На сегодня тренировки закончены?       — С хрена ли? Мы только начали.       Первым делом вытираю лицо и морщусь от боли. По спине ползут вязкие капли: все-таки распорол кожу, сучонок.       — Как знаешь. Давай хоть кровь помогу смыть.       Прохладная вода приносит облегчение, но я знаю, что оно временное. Скоро ссадины начнут болеть не на шутку и зудеть, заживая. Впрочем, на этот раз я вполне заслужил.       — На позицию, — вяло командую я ошалевшим новичкам и добавляю Зверю: — Я пока… отдохну малость.

***

      Я едва не рехнулась от тревоги, дожидаясь Диего взаперти в его комнате. Стоило ему переступить порог, по его растрепанному и злому виду стало ясно: кому-то не поздоровилось.       — Что ты сделал? — подскочила я в волнении.       Опасаясь увидеть на муже синяки или кровь, я торопливо окинула его взглядом. Ведь если Диего набросился на Джая, тот мог и убить его одним ударом кулака… Но, похоже, беспокоиться приходилось скорее за Джая: несмотря на взъерошенные волосы и небрежно закатанные рукава рубашки, Диего выглядел целым и невредимым.       Отбросив хлыст, который я заметила лишь сейчас, он шагнул ко мне и сдвинул брови.       — Больше этот подонок не посмеет причинить тебе боль. Если ему невдомек, как обращаться с госпожой и высокородной леди, в следующий раз он умрет мучительной смертью. И не надейся, что я поддамся на твои уговоры!       — Диего, что ты говоришь! — ахнула я в ужасе. — Он не причинял мне боли!       — Поэтому ты вся в синяках?! — рявкнул муж так злобно, что я вздрогнула.       — Это вышло случайно! Я говорила тебе — у меня чувствительная кожа…       — Вельдана… — Диего внезапно переменился в лице, схватил меня в охапку и приник к моим губам.       От неожиданности я растерялась и не сумела толком отреагировать. Воспользовавшись заминкой, Диего углубил поцелуй, проникнув мне в рот языком, и настойчиво толкнул меня к кровати.       Вне себя от удивления, я попыталась оттолкнуть его, но вместо этого очутилась спиной на убранной постели, а рука Диего тем временем по-хозяйски забралась мне под юбку.       — Диего, что ты делаешь? — увернувшись и обретя наконец возможность говорить, воскликнула я.       — Ласкаю свою жену, — жарко выдохнул мне в ухо Диего, в то время как его рука стаскивала с моих плеч платье: без рабынь я так и не сумела застегнуть пуговицы на спине.       — Не надо, зачем ты…       — Ты моя, — шептал он, теперь путаясь в юбках и упрямо пробираясь рукой между моих стиснутых ног. — И я имею право.       — Диего, прошу тебя! — взмолилась я, упираясь ему в грудь, но он вновь закрыл мне рот поцелуем.       Меня охватила паника. Буквально вчера я едва не подверглась насилию со стороны Джая, и вот теперь мой собственный муж, галантный и обходительный, берет меня силой, пусть и таким странным способом… Вправе ли я отказать ему в этом подобии близости? Ведь так или иначе, он мой супруг, а я как жена обязана подчиняться… И я сдалась, хотя от стыда и унижения по щекам покатились слезы, когда неумолимые пальцы Диего принялись орудовать между моих ляжек. Зачем, зачем он это делает?       Пришлось замереть и ждать, пока он с натугой терся низом живота о мое бедро и отрывисто постанывал — то ли от возбуждения, то ли от боли.       Отвернувшись, я молча глотала слезы. К счастью, эта постыдная возня длилась недолго: Диего убрал руку и затих, опустив голову и касаясь взмокшим лбом моего виска.       — С ним ты тоже плачешь в постели? — в его хриплом голосе сквозила горечь.       — Зачем ты спрашиваешь? — отодвинувшись как можно дальше, чтобы не соприкасаться с ним никакой частью тела, я бездумно поправила задранную юбку. — Я этого не хотела. Ты меня заставил. Так какая тебе разница, плачу я или нет?       — Вельдана, я…       — Что ты придумаешь дальше? — его лицо расплывалось у меня перед глазами. — Придешь ко мне в спальню и станешь смотреть, как смотрел на Кима с той рабыней? Или заставишь меня лечь с вами обоими?       — Вельдана…       — Оставь меня в покое, Диего, — всхлипнула я и утерла слезы. — Если ты мужчина, то найди в себе смелость сделать выбор. Либо будь мне мужем, дели со мной ложе и прими участь, ниспосланную тебе Творцом, либо… не прикасайся ко мне больше, толкая меня в постель к другому.       Не дожидаясь ответа, я тяжело поднялась с кровати и побрела к выходу — как была, в сползающем с плеч платье. Но уже взявшись за ручку двери, остановилась.       — Что ты сделал с ним?       — Ничего, — послышался за спиной глухой ответ. — Просто высек слегка. Но — клянусь, Вельдана! — если я увижу на тебе еще хоть один синяк, ему не жить.       Переступив порог спальни, я буквально упала в объятия Лей и разрыдалась у нее на плече.       — Что стряслось, госпожа?       Говорить я не могла. Лей шикнула на Сай, заставив ее убраться восвояси, и незаметно увлекла меня на диван. А после обняла и долго гладила по спине, пока мои судорожные рыдания не превратились в бессмысленные редкие всхлипы.       — Все в порядке, Лей, — наконец выдавила я из себя. — Просто… оказалось, что это невыносимо — чувствовать себя несвободной.       — Несвободной? — Лей приподняла мое лицо и бережно вытерла слезы краем батистового платка. — Что вы имеете в виду, госпожа? Вы ведь не рабыня.       — Скажи, Лей… — подавив очередной всхлип, я отобрала у нее платок и высморкалась. — Почему ты не захотела уйти, когда я предлагала тебе свободу?       — Что мне с ней делать, госпожа? — удивленно пожала плечами Лей.       — Ходить, куда хочешь. Делать, что душа пожелает. Выйти замуж за того, кого любишь.       — Ходить мне некуда, — тряхнула она черными кудрями. — Да и вы — часто ли ходите куда-то одна, без мужа? Часто ли делаете то, что хотите? То, что я делаю, мне не в тягость, для меня удовольствие служить вам, госпожа. А замуж я не хочу. И детей не хочу, чтобы они становились чужими…       Она осеклась, закусив губу, а я договорила за нее:       — …рабами? Но ведь если ты станешь свободной, твои дети тоже будут свободными!       — Но кто накормит их? Кто даст им кров? Кто наймет меня на работу, если в каждом поместье довольно рабов, которым не надо платить? Я видела свободных людей, которые живут на улице. Видела нищих в порту, просящих милостыню. Видела, как они умирают от болезней. Видела, как отрубали им руки, потому что от голода они промышляли воровством. Вот что я скажу вам, госпожа: свободные люди, если только это не богатые доны, часто живут хуже рабов.       Пылкие слова Лей заставили меня задуматься, и собственные горести теперь перестали казаться значимыми. А что, если она права? Что, если рабы Кастаделлы вовсе не хотят быть освобожденными? Мелькнула мысль как можно быстрее поговорить об этом с Джаем, но я тут же от нее отказалась. С Джаем сегодня вовсе не хотелось встречаться.       — Простите, госпожа, — добавила Лей уже другим тоном, словно спохватившись. — Я позволила себе дерзость. Но что за беда случилась с вами? Вы поссорились с доном Диего?       — Ах, Лей, — я махнула рукой. — Не бери в голову. Лучше приготовь мне ванну и помоги вымыться. Я вся взопрела в этом платье.       — Как пожелаете, донна.       — И вот что, Лей… Когда закончишь со мной, найди, пожалуйста, Джая. Диего наказал его, и теперь ему наверняка потребуется помощь. А я… я просто не могу. Не сегодня.       — Не волнуйтесь, госпожа, все сделаю, — послушно кивнула Лей.       Вот только мне показалось, что в ее глазах я заметила проблеск злорадства.

***

      Вместе с сумерками наваливается усталость: тело ломит от усердных тренировок. Свежие ссадины на спине пульсируют болью, которая напоминает о пережитом унижении. Усилием воли гоню ее прочь. Несмотря на досадное недоразумение, сегодняшним днем я доволен: возведение стен продвигается споро, а над будущей тренировочной площадкой к вечеру начали поднимать каркас для навеса. А еще… Лей проболталась вскользь, что Вель все-таки отправила посыльного к Вильхельмо. Значит, у Аро есть шанс.       Новичков Хаб-Ариф вымотал до предела, да и сам заметно утомился. День закончен, мы помогаем друг другу вымыться и в сопровождении стражей возвращаемся в поместье. В маленькой пустой комнате после открытого пространства становится неуютно. Невольно бросаю взгляд на неподвижный гобелен, но заставляю себя не думать о Вель. Растягиваюсь на кровати лицом вниз, прислушиваюсь к отголоскам утихающей боли и закрываю глаза.       Воспоминания о вчерашнем срыве наполняют меня стыдом. Вель, похоже, так и не простила меня, да еще и наверняка пожаловалась красавчику. Иначе зачем бы он прискакал за возмездием? Хорошо хоть сама не пришла меня лечить, прислала рабыню. Ее жалости сегодня я бы просто не вынес.       Ловлю себя на том, что глаза открыты и смотрят на темный прямоугольник гобелена. Еще не так поздно, возможно, она пожелает прийти…       Но время проходит, а в комнате так же тихо, как и прежде. Сон не идет, и я продолжаю пялиться на треклятый гобелен.       Неожиданно раздается негромкий стук в дверь.       — Да? — вскидываю голову, чувствуя, как сердце забилось у горла.       Но на пороге возникает Лей с лампой и мазью.       — Не спишь? Госпожа велела зайти к тебе вечером.       — Как видишь, — разочарованно опускаю голову и отворачиваюсь к стене.       Лей по-хозяйски располагается на краю кровати и заворачивает на моей спине рубаху. Ловкие пальцы снуют по свежим рубцам на коже, но я их почти не ощущаю.       — Как она?       — Кто?       — Не притворяйся, что не понимаешь. Как госпожа?       — Сегодня в дурном расположении духа. После церкви не выходила из комнаты. Повздорила с мужем.       Кусаю губы в раздумьях. Вопросов больше, чем ответов: из-за чего у четы Адальяро случился раздор? Неужели из-за меня? Или я слишком много о себе возомнил? Но почему тогда не пришла? Все еще сердится на меня за вчерашнюю выходку?       — Она… говорила что-нибудь обо мне?       — Ничего. Но я все сама видела. Синяки на ее шее.       Прячу лицо в подушку, словно это может унять жгучий стыд.       — Все не так, как ты думаешь.       — Мне-то что, — в голосе Лей сквозит обидное спокойствие. — Ты дурак. Тебе стоило бы целовать ей ноги, а ты оставляешь на ней синяки. Но твои отметины, — она больно надавливает на разодранную хлыстом кожу, — говорят о том, что скоро ты доиграешься.       — Может быть, скорее, чем ты думаешь, — морщусь я, стараясь разбудить в себе злость.       Но ее почему-то нет. Хочется, чтобы сейчас вместо Лей здесь была Вель. Может, я смог бы ей объяснить…       — Что? Неужели тебя продают?       — Не продают. В субботу я выйду на смертельный поединок.       Руки Лей надо мной замирают. Долго, долго молчит, не двигаясь и почти не дыша. И, наконец, произносит:       — А… Хаб-Ариф?       — Нет. Только я.       Слышу неприкрытое облегчение в ее протяжном выдохе. И ощущаю легкий укол зависти. Если бы что-то случилось со Зверем, его было бы кому оплакать.       А кто заплачет, если погибну я?       Нет. Никаких «если». Запрещаю себе даже думать об этом. Тот, кто опасается поражения, — уже проиграл. А мне надо выиграть. Ради Аро. Ради всех остальных.