Рай с привкусом тлена

      Сегодня с утра не могу найти себе места. Извел Аро бессмысленными придирками, Сай боится сунуть нос в мою комнату. Уже жалею, что нет Лей: язвительная сучка своим колючим языком могла бы здорово привести меня в чувство. Но Лей сейчас там, вместе с Вель, а мне остается изнывать от неизвестности. В силу и опыт Зверя я верю безоговорочно, но Кйос меня беспокоит. И что, если им попадутся превосходящие ловкостью противники? Как же тяжела наша задача: слабаки не нужны, но с сильными есть риск потерпеть поражение. А сейчас это нельзя, невозможно…       Сай принесла обед, но кусок в горло не лезет. Вместо этого пытаюсь встать без помощи Аро, которого сам и прогнал в раздражении. Швы на раненом бедре надоедливо ноют и мешают нормально ходить, сломанные ребра трещат, правая рука под лубками немилосердно зудит. Ковыляя от кровати до окна и обратно, чувствую себя дряхлым стариком: сердце ухает, воздух с трудом врывается в легкие, голова идет кругом, темнеет в глазах. Но за окном тишина: экипаж с господами еще не приехал. Надолго меня не хватает: ладонь, опирающаяся на подоконник, от усилия покрывается липким потом, колени предательски слабеют, и мне приходится постыдно тащиться назад, чтобы исходить испариной в постели.       Лишь когда солнце перекатывается с востока на запад, через распахнутое окно доносится скрип колес и цокот лошадиных копыт: приехали. Только все ли?       Проходит несколько тягучих мгновений, прежде чем в коридоре раздаются шаги. Звенят цепи, и для меня это сейчас самый обнадеживающий звук на свете: цепями принято сковывать только опасных, бойцовых рабов, а значит…       Звон цепей сменяется шорохами и тихими всхлипами. Сердце заходится в бешеном ритме: что произошло? Кто жив? Кто ранен? Кто убит?       Когда Зверь наконец появляется на пороге, сквозь мои стиснутые зубы прорывается возглас облегчения.       — Жив?! Почему так долго? Что с Кйосом?       Зверь привычно скалит обе пасти и небрежно вытирает сочащийся кровью лоб.       — Жив. Кйос тоже. Разве что шкурку щенку малость продырявили.       — Где он?       — У себя, отнесли его, дожидается лекаря.       — Гидо приедет?       — Нет, другой. Кажется, Сальвадоре.       — Крепко досталось парню? — хмурюсь я.       — Выживет. Сам виноват. Говорил ему: нечего скакать вперед старшего, как бешеный козел! У него была одна задача: прикрывать мне зад, а он сгоряча в атаку полез.       — Так твой зад вроде цел, — ощупываю взглядом полуобнаженное татуированное тело Зверя. Несколько раз его все же задело: лоб в крови, глаз заплыл, на плече скользящая рана, на боку длинная вспухшая ссадина.       — Зато глаза чуть не лишился. И ладно бы от вражеской руки, а то от своего же! Малец прыткий, иногда даже слишком, — досадливо морщится Зверь, осторожно щупая рассеченную бровь.       — Что за оружие было?       — Копье с двумя остриями. Не повезло: с ним мы мало работали, мое упущение. Ну да ладно: сдюжили, и то хлеб. Впредь будем умнее, да и парню наука.       — Что другие? Живы?       — Чудом. Говорил же мальцу, что нам не смерть их нужна. Но он то ли со страху голову потерял, то ли кровь в жилах вскипела — я едва успел отвести от того бедолаги острие. Одного зацепило все же, лезвие между ребер прошло. Хоть и тупое копье, а сила у лиамца недюжинная. Жаль, соображения никакого нет…       Выдыхаю. Все не так уж плохо. Кйос, если верить Зверю, поправится, и теперь у нас есть два новых бойца.       — Где госпожа?       — Где-то внизу. Препирается с тем усатым из-за клейма.       — С Хорхе, что ли? Из-за клейма? Это на новеньких-то?       — Вроде так, я не очень понял, — растерянно разводит руками Зверь.       — Зря она миндальничает. Ну да ладно, брат. Спасибо за твою храбрость. Ступай: Лей, поди, тебя заждалась.       Хаб-Ариф делает шаг в сторону двери, но тут же останавливается и смотрит на меня неуверенно.       — Что?       — Ну… хотел спросить… насчет Кйоса. Ты не хочешь сказать ему правду? Мне кажется, парень сделан из правильного теста.       — Возможно, ты прав, — отвечаю после некоторого раздумья. — Я подумаю.

***

      — Какая вожжа попала тебе под хвост? — недовольно скривился Диего. — Клеймить рабов обязывает закон.       — Ты просто плохо знаешь Хорхе! — возмущенно ответила я, не заботясь о том, кто может слышать меня из-за двери мужниных покоев. — Он все делает мне назло!       — Ты преувеличиваешь. Любой раб после покупки…       — Но ты видел, в каком они состоянии! Один совершенно не может двигаться из-за ранения! Какое клеймо? Диего, смилуйся!       — Ты и этих собралась отпустить? — муж вгляделся в меня с недобрым прищуром. — Вельдана, какую игру ты затеяла?       — Да не собираюсь я их отпускать! — в сердцах крикнула я, надеясь, что мои слова звучат убедительно. — Иначе кто будет сражаться на Арене?       — Уж не знаю, для чего ты это все затеяла… — пробурчал Диего, но, кажется, теперь без особого раздражения. — И почему тебя так тянет все время нарушать закон?       — Что это за закон? Где он изложен? Я хочу прочесть.       — В своде городских правил. У меня есть экземпляр, изволь ознакомиться.       Нервно переступая, Диего пошарил рукой вдоль книжной полки, выудил нужный фолиант и передал мне.       — Благодарю. А до того я требую, чтобы Хорхе не приближался к моим рабам. Неслыханно! Их еще даже не осмотрел доктор, а он уже лезет со своим тавром!       — Хорхе просто делает свою работу.       — Пусть лучше проявляет рвение в другом месте. Например, следит за сбором урожая.       — Он следит. И держит отчет перед мамой. А тебе что до него?       Памятуя о наставлениях Лей, я сделала глубокий вдох, чтобы подавить кипящее внутри раздражение, и заставила себя улыбнуться мужу.       — Прости, дорогой, — я коснулась его плеча сквозь плотную ткань рубашки и ощутила, как он вздрогнул. — Просто перенервничала на Арене.       — Так может, тебе не стоит туда ездить? — кажется, голос Диего потеплел. Уж не от моего ли прикосновения?       — Ну что ты. Арена воспитывает волю. Я постараюсь быть сдержаннее.       Сделав над собой еще одно усилие, я шагнула к нему ближе и уткнулась лбом ему в плечо, уловив ответное движение. Обняв меня за талию, Диего прижал меня к себе еще крепче.       — Ну… вообще-то сегодня ты держалась молодцом.       — Диего… я должна тебе кое в чем признаться.       — В чем? — я почувствовала, как напряглась его рука на моей пояснице.       — Со мной сегодня говорила донна Эстелла.       — И чего она хотела?       — Все того же: выкупить своих рабов. Сказала, что присылала к нам просьбу принять ее, но не получила ответа.       — В доме сенатора не принимают убийц и контрабандистов, — голос Диего зазвенел сталью, и он мягко, но уверенно отстранил меня от себя. — И сделок с ними не ведут. Что ты ей ответила?       — Что не собираюсь никому продавать своих рабов. Не для того я их выхаживаю. Не для того я строю свою арену.       — И правильно, — удовлетворенно кивнул он. — Впредь просто ее игнорируй. А из твоей затеи может и в самом деле выгореть неплохое дельце. Двое сегодняшних новичков — хороши, правда?       Диего легонько коснулся пальцем моего носа и хотел было еще что-то сказать, но стук в дверь прервал его на полуслове.       — Ну что там еще? — раздраженно воскликнул он.       — Простите, господин, — пискнула на пороге испуганная Сай. — Приехал дон Сальвадоре, а госпожа просила ее известить…       — Я иду, — поспешила ответить я. — Ты извинишь меня, милый?       — Ступай, — поджал губы Диего. — Я уже начинаю привыкать к тому, что половину субботы ты вся поглощена хлопотами. Надеюсь, хотя бы в вечерней прогулке не откажешь своему мужу.       Я улыбнулась Диего как можно теплее, подобрала юбки и поспешила встречать доктора.

***

      Напыщенный седовласый павлин, именующий себя лекарем, прикасается совсем иначе, чем старина Гидо. Каждая нить, выдернутая из затянувшихся швов на губах, доставляет массу неприятных ощущений, и меня не оставляет чувство, что делается это намеренно. Закончив терзать мое лицо, доктор брезгливо развязывает пропотевшую насквозь повязку на торсе и бесцеремонно, ни капли не щадя, прощупывает ребра. Скриплю зубами, чтобы не застонать. С языка готово сорваться грязное ругательство, но за спиной лекаря стоит Вель и напряженно ловит взглядом каждое движение.       — Недурно, недурно, — бормочет лекарь, как будто нарочно тыкая твердыми пальцами в желтеющие по краям синяки на животе, а затем берется за правую руку. — Какой уход назначал мой коллега Зальяно?       — Покой, особое питание, настой морской полыни от лихорадки, отвар из болиголова и костолома от боли и воспалений, — торопится перечислить Вель, будто примерная ученица в церковной школе. — Мази из розового масла и слез горного камня для костей, а еще пилюли из них же, растворенные в молоке.       — Морская полынь? Костолом? Слезы горного камня? — неприязненно морщится лекарь, словно под нос ему сунули дохлую крысу. — Что за ересь. Уважающий себя врач не стал бы порочить свою репутацию варварскими снадобьями.       С интересом наблюдаю, как уязвленная Вель, ожидавшая похвалы, но никак не осуждения, воинственно выпячивает подбородок и поджимает губы.       — Доктор Гидо — опытный лекарь. Как вы знаете, род занятий дона Вильхельмо вынуждает врача скрупулезно относиться к подобным травмам. Дон Зальяно уверяет, что, к примеру, слезы горного камня помогают костям срастись быстрее и крепче.       — Сущий вздор. Сломанные кости не склеишь ничем, кроме как временем и неподвижностью. Да и то, если их правильно сложить. Впрочем, если вам угодно проводить опыты над своими рабами, я вам не препятствую. Руку проверять не буду: уверен, дон Зальяно знает свое дело не хуже меня, а тревожить лубки прежде назначенного часа нет нужды. Уж не знаю, морская полынь там или шаманские заговоры, но лихорадки нет, как нет и внутренних опухолей. Швы на бедре снимать пока рано, пусть побудут еще несколько дней. Вставать не рекомендуется. Голова не беспокоит? Судорог нет? Разговаривает связно? Тогда дальнейшее мое присутствие больше не требуется.       — Я премного благодарна вам, дон Сальвадоре, за помощь моим людям. Простите, что опять пришлось вас беспокоить, — любезно произносит Вель с каменным лицом и отсчитывает несколько монет серебром, которые раздутый от собственной важности павлин ловко прячет в поясном кошеле.       — Ну что вы, донна Адальяро, — церемонно расшаркивается он. — Всегда рад услужить. А как ваше здоровье? Все ли в порядке? Дурноты по утрам не ощущаете? На желудок не жалуетесь? Что ж, весьма рад, весьма рад. Надеюсь, что следующий повод для нашей встречи будет более приятным.       Выпроводив лекаря, раскрасневшаяся от негодования Вель возвращается ко мне и неосознанно дергает пряди волос в безукоризненной прическе.       — Неслыханно. И почему я должна терпеть этого чванливого человека? Как жаль, что дон Зальяно сегодня слишком занят после боев, не пришлось бы приглашать никого другого. А дон Сальвадоре… Все хвалится своими умениями, а меж тем не соизволил облегчить боль несчастного человека, когда резал его по живому! Если бы я не вмешалась…       — Резал? Кого ему пришлось резать?       — Э-э-э… как трудно запомнить эти имена. Кажется, его зовут Золд. Один из новеньких. У него осколок ребра застрял в ране, а дон Сальвадоре хотел его по живому, представляешь?! Еще и Хорхе со своим клеймом… Ох, да на тебе даже повязка не затянута, куда смотрели мои глаза! Дай-ка я…       — Вель, — останавливаю ее руку и ловлю пылающий праведным гневом взгляд. — Не горячись, успеется. Главное, чтобы он помог парням. Как Кйос?       — Ранен, но если верить лекарю, то не слишком серьезно. Лей напоила его каким-то дурманом, думаю, теперь он уснул.       — А второй? Из новеньких…       — Тот побит, но ничего серьезнее царапин нет. Тирн показывает ему тренировочную площадку, а Сай готовит свободную комнату. И эта комната последняя на этаже… Ох, куда же мне девать людей, когда их станет больше?       Вель в смятении хватается за голову, но я спешу ее успокоить и ласково поглаживаю по плечу.       — А бараки на что? Ты сама говорила, в некоторых осталось только отделать стены. Впереди еще целая неделя, все будет хорошо.       — И правда, — слегка успокаивается она. — Может быть, разумнее было бы пропустить следующий бой и дать людям возможность оправиться от ран?       — Это решит Хаб-Ариф, — уклоняюсь от прямого ответа. — Ему видней.       В глубине души надеюсь на то, что Зверь не станет откладывать бой. Любая отсрочка отодвигает нашу цель. Я и так выбит из строя, а теперь еще Кйос, и этот новенький, как там его, язык сломаешь, Золд…       Вель и в самом деле успокаивается: перестает дышать часто и шумно, глаза вместо гнева вновь излучают тепло.       — Хорошо. Позволь мне все-таки поправить повязку, ведь ребра должны быть туго стянуты, доктор Гидо говорил… Ох, впрочем, нет, эта уже не годится: ты весь взмок, ее надо сменить.       — Было жарко, — виновато оправдываюсь я, понимая, в каком неприглядном виде предстаю сейчас перед женским взглядом.       — Я сейчас тебя вымою. Почему Лей до сих пор не сделала этого? Ах, да, что я болтаю, она же была со мной. А Аро? Ну да ладно, погоди. Я сейчас.       — Вель, не суетись, — пытаюсь ее удержать. — Ты не должна возиться со мной.       — Я и так слишком долго возилась с другими. Почти не вижу тебя в последнее время. Подожди, попрошу Сай принести теплой воды.       Возражать бесполезно, и я просто откидываю голову на подушку. Каждое усилие, даже малейшее, бросает меня в испарину, а мне не хочется представать перед ней вонючим боровом с липкой шкурой. Закрываю глаза — всего на мгновение, только чтобы справиться с внезапно накатившей усталостью…

***

      Джай уснул. Я смотрела на его расслабленное лицо, сидя возле бесполезных теперь ведер с теплой водой, и любовалась тем, как луч закатного солнца играет озорными бликами на его сомкнутых веках. Небритые щеки непривычно запали, обозначив высокие скулы, темные круги под глазами стали как будто резче. Его совсем недавно перестала терзать лихорадка, и он был еще слишком слаб. Я осторожно уложила на постель свесившуюся на пол руку и со вздохом отметила подсохшую кровь на губах: доктор Сальвадоре не слишком бережно снимал с них швы. Зато отеки с лица уже сошли, и постепенно оно стало приобретать прежние, знакомые черты.       Посидев так некоторое время у постели спящего Джая, я вспомнила о книге со сводом законов Кастаделлы и сходила за ней в свои покои. Было бы удобнее читать в собственной спальне, сидя у распахнутого окна, но мне не хотелось оставлять Джая одного. Вернувшись, я привычно устроилась в плетеном кресле напротив его постели и погрузилась в чтение.       Уже на второй странице сухой казенный текст стал вызывать у меня сонливость. Но я упрямо продиралась сквозь бесконечный перечень правил со множеством разъяснений, едва ли более понятных, чем витиеватый текст самого закона, пока не нашла, наконец, нужное место: раздел о владении рабами. Внутренне содрогаясь, я внимательно читала о том, что дозволялось и что возбранялось господам при обращении с живым имуществом, какие наказания рекомендуются за провинности (особенно жестокими выглядели наказания за побег и за убийство господина), ответственность за ущерб, причиненный рабом свободному горожанину. Перечитав раздел об отпущении на свободу и убедившись, что в случае с Аро я соблюла все требуемые предписания, я вернулась к рекомендациям относительно оформления купчей. С особым вниманием перечитала разъяснения о метках на телах рабов, свидетельствующих о принадлежности их хозяевам. И чем больше я вчитывалась в мудреные строчки, тем больше торжествовала внутри: нигде не сказано, что это жуткое клеймо было обязательным! Сказано лишь о том, что метка должна быть отчетливо видна на коже при досмотре и не терять очертаний при повседневном воздействии, как-то: от трения одежды, от мытья, от солнечного загара, от ношения кандалов.       Воодушевленная, я тотчас же отправилась к Диего. Памятуя о прошлых неприятных открытиях, я деликатно постучала в дверь, сообщая о себе, и дождалась, пока муж ее откроет.       — Вельдана? — он удивленно поднял брови. — Что-то случилось?       — Вот! Я нашла! — ткнула я пальцем в раскрытую книгу.       — Зайди, не говорить же на пороге, — насупился он, пропуская меня внутрь.       Он был облачен в легкую домашнюю одежду и халат и выглядел слегка помятым, будто со сна, но не растрепанным. Ким, если и находился в его покоях, сейчас был надежно спрятан от моих глаз, и я мысленно поблагодарила за это мужа.       — Что же ты нашла?       — О господских метках на рабах. Здесь нет ни слова о том, что это должно быть именно клеймо!       — Хм, — сдвинул брови Диего и заглянул в книгу. — Правда? Но так заведено испокон веков…       — И что, что заведено? Вам бы только мучить людей, а никто из вас не задумывается, что им больно!       — Это терпимая боль.       — Ты когда-нибудь обжигался? — наступала я с вызовом.       Диего упрямо поджал губы.       — Что же ты предлагаешь? Как иначе поставить метку, которая не сотрется со временем?       — Татуировку! — с торжеством победителя воскликнула я. — Это не так больно, а у халиссийцев и так принято украшать себя рисунками!       — Вот то-то и оно, что принято! Где бы ты поставила такую метку на Звере, а? У него же все тело синее.       — Не у всех же так! — не сдавалась я. — На новеньких, к примеру, их не так много.       — Да меня просто не поймут, Вельдана! — вскипел Диего. — Это… это…       — Это свобода от устаревших догм, — сказала я ласково и обвила шею мужа руками. — Ты и так слывешь новатором среди законодателей. Я слышала, о чем говорил вчера твой дон Пауль. Ты ведешь разумную политику в Сенате, считаешься с позицией стран-соседей, предлагаешь взвешенные законы, прислушиваешься к мнению горожан. Ты знаешь, что Лаура даже позавидовала тому, что мы додумались нанять свободных бедняков на плантации! Так почему же ты не можешь быть новатором в такой мелочи?       — Ты хитришь. И уже научилась лести, — пробурчал Диего, но гораздо мягче.       Я растерянно моргнула, глядя ему в глаза.       — Ну хорошо. Давай попробуем на твоих. Но если я столкнусь с возмущением от уважаемых господ…       — Спасибо, милый! — я почувствовала, как губы расплываются в улыбке.       — Но это не задаром, — добавил Диего, глядя на меня с напускной строгостью. — Я кое-что потребую от тебя.       — И что же?       В следующий миг Диего поцеловал меня в губы. Первым моим порывом было вырваться, но я усилием воли заставила себя подчиниться. Он мой муж, напомнила я себе. Имеет право… Надо просто расслабиться, просто отвлечься, лучше просто начать считать в уме… Но Диего отпрянул от меня раньше, чем я успела сосчитать до десяти.       — Вот это. И еще ребенка. Ты ведь подаришь мне сына, Вельдана?       — Я… сделаю все возможное… — пробормотала я, вконец растерявшись.       — Уж будь добра, сделай, — тише ответил Диего и коснулся моего лба своим. — И тем самым ты сделаешь меня счастливым.

***

      Когда открываю глаза — кажется, всего через мгновение, но уже совершенно выспавшийся, — Вель сидит у постели, слегка склонившись надо мной. Она так красива в густо-оранжевом свете заходящего солнца, что хочется зажмуриться, чтобы не ослепнуть.       — Как ты себя чувствуешь? — шепчет обеспокоенно.       — Хорошо. Ты так и сидела здесь, пока я спал?       — Не все время, — отвечает тихо, и после короткой паузы добавляет: — Ты стонал во сне.       Недовольно морщусь. Во сне-то себя не сдержишь…       — Наверное, это от жары. Кошмары снятся.       — И правда, ты весь взмок. Позволишь себя вымыть?       Если уж Вель вобьет себе что-то в голову, то не отстанет, пока не добьется своего. Это я уже выучил по тому, как она лечила мои раны, оставленные плетью.       Подчиняюсь. Вель садится совсем рядом, на край кровати, и я наслаждаюсь первыми влажными прикосновениями: вода для мытья успела остыть и теперь приятно освежает кожу.       Закрываю глаза, но ее неторопливые движения вижу даже сквозь сомкнутые веки. Тихий всплеск воды, легкий вздох, отнимающий у меня дыхание, едва слышный скрип кровати, когда она перемещается ближе. Чувствую боком тепло ее бедра сквозь тяжелый шелк платья. Ощущаю прикосновение прохладной влажной губки к разгоряченному лбу. Наверное, это неправильно, что она опять занимается мною сама, а не поручает меня рабыням, но я не в обиде. Губы сами собой растягиваются в улыбке; свежие струпья на месте снятых швов кое-где лопаются, заполняя трещины тягучими капельками крови. Готов поклясться: со стороны это выглядит жутковато. Лицо невольно поворачивается в сторону прикосновений, тянется навстречу, язык невольно облизывает пересохшие губы. Мое единственное желание сейчас — лежать так вечно.       — Хочешь пить? — разливается по телу ее голос, утоляя жажду не хуже воды.       В горле после сна в душной комнате сухо и горячо, как в жерле вулкана, но с языка срывается другое, дерзкое:       — Хочу тебя.       Вель тихо смеется, и я приоткрываю глаза, любуясь улыбкой на ее лице. Она подносит к моим губам глиняную чашку с пряно пахнущей жидкостью, приподнимает мне голову и терпеливо ждет, пока я сделаю несколько глотков. Я бы предпочел обычную прохладную воду, но мне опять подсунули какое-то горькое пойло, которым и не напьешься толком.       — Когда меня уже избавят от этой дряни? — морщусь и упрямо отдергиваю голову.       — Когда полностью поправишься. Пей, не капризничай.       Приходится допить до дна; наградой мне служат легкие прикосновения женских пальцев, вытирающих пролитую горечь с губ и подбородка.       Она вновь отжимает губку над миской, роняя в воду тяжелые звучные капли. Проводит ею по шее, груди, осторожно прикасается к уродливым синякам на животе. Желанная прохлада дарит блаженство измученному жарой телу, я уже не чувствую себя раздувшимся под палящим солнцем трупом. Вель придвигается еще ближе, кладет себе на колени мою здоровую руку и несколько раз проводит влажной губкой от плеча до локтя, затем от локтя до кисти. Раскрывает ладонь, и, словно играя со мной, вытирает каждый палец от основания до кончика ногтя. Не выдерживаю: перехватываю тонкое запястье, провожу большим пальцем по тыльной стороне ладони вдоль выступающих под кожей косточек.       — Дай мне закончить, — улыбается она.       Ее светло-серые глаза сияют — для меня одного. Не могу удержаться, касаюсь нежного бархата ее щеки, прослеживаю изящную линию скулы. Она замирает, настороженно глядя на меня из-под веера пушистых ресниц. Прикасаюсь к щеке всей ладонью, обвожу овал лица, трогаю бледно-розовые губы, слегка оттягиваю нижнюю. Выдыхая, она приоткрывает рот, и я замираю: кончик влажного языка на миг касается загрубевшей подушечки пальца. И еще раз. И еще.       Как же раздражает собственная беспомощность! Хочется сгрести ее в объятия, прижать к себе, зацеловать до полусмерти. Но правая рука затянута в лубки и накрепко спеленута.       К счастью, все еще есть левая. Укладываю ладонь на хрупкий затылок, заставляю голову Вель склониться ближе. Она поддается, шелковистые косы падают вперед, змеями свиваются на моих плечах. Ее дыхание сливается с моим. Она выглядит такой невинной, но ее язычок, не дожидаясь приглашения, невесомо порхает по моим губам, слизывает выступившие в трещинах капельки крови, сменяет горечь лекарского пойла сладостью девичьего поцелуя. Тонкие пальцы гладят лицо, трогают отросший ежик волос, скользят под затылок. Ее поцелуй становится глубже и — какому богу мне молиться? — смелее, откровеннее… расплавляет сознание.       Одной рукой как следует женщину не приласкаешь, но я позволяю себе насладиться прикосновениями: к изгибу шеи, к линии ключиц, к груди, спрятанной за плотным корсетом. Ладонь ложится на узкую талию, дерзко сползает ниже, прослеживая округлость бедра. Проклятый шелк кажется бесконечным, но я добираюсь до края платья, подтягиваю его вверх и наконец обхватываю ладонью голое колено.       — Джай, прекрати, — протестует она, прерывая восхитительный поцелуй и вновь садясь на постели.       Пытается бороться с моей рукой, но никакая сила в этом мире не заставит меня отпустить теплое стройное бедро, захваченное в плен. С силой вжимаю пальцы в мягкую плоть, толкаю на себя…       — Джай, тебе нельзя двигаться, — светлые брови забавно съезжаются к переносице.       — Разве я двигаюсь? — изображаю удивление и усиливаю нажим. Губы растягиваются в ухмылке, но уже не кровят, размягченные поцелуем.       И Вель сдается. Легкая растерянность на ее лице сменяется любопытством. Кажется, она понимает, чего я хочу. Славная девочка. Не убирая с бедра моей руки, она грациозно поднимает край юбки и оказывается сверху, перекинув через меня ногу. Но опуститься все еще боится, косится на синяки, разукрасившие мой живот желтыми и синими оттенками.       Набухший член предвкушает близость ее входа. Но она все еще стоит надо мной, обнимая коленями бедра и не решаясь двинуться дальше. Узкие ладони невесомо скользят по моему животу, заставляя мышцы болезненно напрягаться. Не только на животе.       — Расслабься, — шепчет она. — Тебе нельзя…       — Я ничего не делаю, — ухмыляюсь я, облизывая губы.       Но это правда лишь отчасти: моя ладонь находит внутреннюю сторону ее бедра, скользит под юбкой выше. Проклятая левая рука. Мечом она владеет куда лучше…       Тем самым пальцем, которого касался кончик ее языка, я дотрагиваюсь до ее раскрытых лепестков. Вель тихо охает, пытается отпрянуть, снова хватается за мое предплечье.       — Джай, не… ах!       Ее тело напрягается, вытягивается в струну, но я торжествую: она уже влажная. Несмотря на ее протесты, направляю палец глубже, в скользкую нежность женского лона. Хочу видеть ее голой, но одной рукой мне не справиться со шнуровкой корсета, с крючками и петлями — это раздражает.       Ничего, моя беспомощность не вечна. Жадно ощупываю взглядом затуманенные глаза, слегка приоткрытые порозовевшие губы, слух с удовольствием ловит прерывистые тихие вздохи. Пальцы скользят все легче, дерзко оглаживают под юбкой сокровенное, недоступное взгляду.       Меня пронзает диким желанием попробовать ее на вкус. Отнимаю руку, выпутываю из вороха тяжелого шелка и облизываю пальцы — один за другим. Вкус ее лона заводит еще больше, низ живота скручивает горячим узлом. В голове проносятся дерзкие мысли… но нет, не сейчас.       Она смотрит на меня ошарашенно, широко распахнутыми повлажневшими глазами. Шумно выдыхает. Нить наших взглядов не прерывается, пушистые ресницы не скрывают от меня ее расширенных зрачков. Долгое мгновение тянется и тянется, наполняя меня невыносимым напряжением. Медленно направляю руку вниз, провожу раскрытой ладонью по ее разгоряченной ляжке, но в этот раз тянусь не к ней, а к собственной набедренной повязке, освобождая пульсирующий от нетерпения член. Вель в растерянности закусывает нижнюю губу — если бы она знала, как соблазнительно выглядит сейчас! — и ее пальцы под ворохом юбок переплетаются с моими. По телу проходит судорога — давай же, девочка…       Прикосновение нежных пальцев к исстрадавшейся плоти выжигает разум дотла. Впервые она прикасается ко мне так. Прежде даже глаза стыдливо отводила, а теперь… Мои пальцы направляют ее, и она старательно повторяет движения, не сводя с меня потемневших глаз. Отпускаю: дальше сама.       Медленные, слишком медленные движения изводят, заставляют нетерпеливо ерзать. Наконец она неловко садится, помогая себе рукой, и член охватывает влажная теснота. Хриплый стон, рвущийся из горла, сливается с ее тихим всхлипом. Обнимаю ладонью мягкое бедро, помогаю, направляю, пытаюсь задать правильный ритм… Но она настойчиво отводит мою руку, переплетает пальцы с моими, опирается сверху. Хорошо, девочка, делай, как знаешь. Я твой раб, хочется мне того или нет.       Лежать бревном не получается: она еще слишком неумелая, несмелая, неловкая. Толкаюсь бедрами навстречу ее осторожным движениям, не обращая внимания на боль в переломанных ребрах, размочаленном нутре, потревоженной правой руке. Единение с Вель окупает все.       Не могу больше думать, отдаюсь животному инстинкту, все чувства теперь концентрируются в паху, сворачиваются ноющим узлом. Вель на мгновение отпускает мою руку, чтобы откинуть за плечи косы, и пальцы бездумно тянутся к корсету платья, царапают расшитый бисером шелк в попытке добраться до груди. Она на миг останавливается, заводит руки за спину, распускает шнуровку, поводит хрупкими плечами, и мне удается завладеть освобожденной округлостью, ощутить под пальцами бархатистую кожу, маленький затвердевший сосок.       Проклятая правая рука, сейчас бы ты как никогда пригодилась.       Участившееся дыхание и тихие стоны Вель ласкают слух, горячими волнами расходятся по телу, бьют в низ живота. Наши движения сливаются в одно — ритмично, плавно… Пальцы терзают набухшую горошину: гладят, потирают, перекатывают; мечутся между одной грудью и другой. Вель запрокидывает голову, открывая взгляду соблазнительную шею, закрывает глаза, стонет протяжно… Неужели все? Как она успела раньше меня?       — Вель…       — Ох…       Она обессиленно склоняется надо мной, почти ложится, но вовремя спохватывается, опасаясь слишком сильно прижать сломанную руку. Обнимает за плечи, зарывается лицом в шею, капельки испарины на ее коже смешиваются с каплями пота на моей. Она не оставляет меня, и я несколькими сильными, уверенными движениями заканчиваю дело.       С наслаждением вдыхаю запах ее тела, ее волос. С языка готов сорваться глупый вздор о любви, но я лишь молча целую шею — долго, медленно, касаясь носом теплой нежной кожи. Стараюсь отдышаться, не потревожив сломанных ребер.       — Джай, — Вель нехотя приподнимается, стыдливо прикрывает рукой обнаженную грудь. — Я делаю тебе больно.       Ее наивность вызывает во мне ехидный смешок.       — Такую боль я готов терпеть хоть всю жизнь.       — Глупый, — забавно надувает налившиеся цветом губы и поправляет на себе платье.       К моему сожалению, сползает с меня окончательно и старается деликатно отвести глаза от места своего грехопадения. Ухмыляясь, возвращаю на место повязку, хотя на самом деле не отказался бы от водных процедур ниже пояса в ее исполнении.       — Надо же мне выполнять свою часть уговора, — продолжаю забавляться.       Но она внезапно мрачнеет, отводит взгляд, плечи приподнимаются, становятся острее.       — Что? — хватаю ее запястье, но она упрямо пытается вырваться.       — Ничего. Тебе надо отдыхать, я пойду.       — Эй, — тяну ее на себя. Кажется, понимаю, какую сморозил глупость. — Я пошутил. Уговор здесь ни при чем. Я хотел тебя.       Она не сдается: замыкается, вся будто ощетинивается невидимыми колючками. В другое время отпустил бы ее, раз уж ей так нравится обижаться, но в последние дни она слишком много сделала для меня.       Эх, как же плохо без правой руки! Быстрым движением отпускаю запястье и перехватываю талию, закольцованную в жесткий корсет, тяну на себя еще сильнее. Рука ползет по спине выше, сгребает непослушные косы на затылке. Приближаю обиженное лицо к своему, целую точеный нос, высокую скулу, полуприкрытый глаз, впадинку на щеке, нахожу соблазнительное ухо.       — Даже если бы не было никакого уговора. Я хочу тебя, Вель. И хочу, чтобы тебе было хорошо со мной. Сейчас я не могу как следует заняться тобой, но как только срастется рука…       Дальше мешает говорить поцелуй: не отпускаю ее, пока гибкое женское тело, притиснутое к здоровому боку, не расслабляется в кольце моей руки.       Второй раз за день едва сдерживаюсь от того, чтобы не брякнуть откровеннейшую чушь о любви. Знаю, что ей было бы приятно это слышать, но…       Нельзя всерьез поддаваться мимолетным слабостям. Глупые романтические бредни остались в других временах, в другой стране, когда я был другим человеком. Сейчас у меня иная цель. А Вель…       От нее слишком многое зависит.