Рай с привкусом тлена

      Полночи я не могла заснуть. Почему-то с темнотой в голову начинали лезть самые неприятные мысли.       Откуда Джай мог знать, где находятся похищенные корабли? Не значит ли это, что он каким-то образом замешан в похищении? Или сам связан с пиратами? А если он все это придумал для того, чтобы отвлечь Диего от сделки с Эстеллой?       Да и с самой Эстеллой как-то все неясно. Почему она так вцепилась в него и Хаб-Арифа? На мои расспросы Джай всегда отмалчивался, лишь вскользь упоминая, что у нее ему приходилось несладко. Но что означала фраза Диего «загонял овец в стадо»? Если Эстелла и впрямь связана с работорговцами и пиратами… не значит ли это, что Джай замешан в ее отвратительных делишках? Не значит ли это, что он — нет, такое даже страшно предположить! — сам участвовал в порабощении людей?!       Несмотря на довольно прохладную и сырую ночь, кожа покрылась липким потом. Ночная рубашка и одеяло буквально душили меня, не давая вздохнуть. Я ворочалась с боку на бок и никак не могла успокоиться. Осознание, что Джай скрыл от меня такую важную часть своей жизни, медленно съедало меня изнутри. Ведь я всегда считала его всего лишь невинно пострадавшим человеком…       Едва разлепив глаза, я поняла, что снова проспала. Как бы я ни подгоняла Лей и Сай в утренних приготовлениях, к завтраку все же опоздала: Диего вместе с Хорхе уехал на пристань. Коротко перемолвившись с удивительно безмятежной Изабель, я поспешила в тренировочный городок и велела позвать ко мне Джая.       Его глаза вспыхнули радостью, а у меня на душе заскребли кошки. Нам предстоял тяжелый разговор, и это накануне их с Диего отъезда…       — Я ждал тебя, — сказал он, улыбаясь. — Знал, что ты придешь попрощаться.       Я сглотнула, и когда он попытался приблизиться, отступила на шаг назад.       — Что не так? — нахмурился Джай. — Твой муж передумал ехать?       — Нет, нет… дело не в нем. Он уже в порту, вместе с Хорхе. Но… я хотела поговорить с тобой.       — О чем?       — О важном. Почему ты никогда не говорил мне, чем занимался у Эстеллы?       Лицо Джая закаменело.       — А зачем? — он повел плечом, и цепи за его спиной зазвенели. — За семь лет рабства меня продавали и покупали не единожды, ты хочешь знать о подробностях моей жизни у каждого из хозяев?       — Тебя это удивляет? Да, я хотела бы знать о тебе все.       — И что бы это изменило?       — Что бы изменило? Да многое! Судя по тому, что сказал мне Диего, ты занимался какими-то мерзостями!       На скулах Джая заиграли желваки: этот разговор ему явно не нравился. Но я и в самом деле хотела услышать ответ.       — В моей жизни случалось много мерзостей, Вель, — заговорил он после паузы. — Одни совершал я, другие совершали со мной. И война, и рабство — отвратительные вещи. Которые не делают человека благороднее, а его помыслы чище. Мои руки по плечи в крови, на моем счету сотни смертей. А ты молода, чиста и невинна, ты не заслуживаешь того, чтобы я забивал этими мерзостями твою голову.       — Это все отговорки, Джай! Ты просто скрываешь от меня свое прошлое!       — Мое прошлое — это мое прошлое, Вель. Как бы мы ни относились друг к другу, я имею право оставить мое прошлое только себе. Невзирая на то, что я твой раб.       — Я всегда относилась к тебе хорошо. Может быть, даже слишком хорошо… Но ты обманул мое доверие!       Брови Джая дернулись вверх.       — Разве я в чем-то солгал тебе?       — Почем мне знать? Может быть, сейчас ты просто заманиваешь Диего в ловушку, желая ему смерти!       Я и сама не знала, зачем сказала такое. А сказав, испугалась. И даже не того, что предположила о Джае самое худшее, но и того, что это может оказаться правдой…       — Никаких ловушек, Вель, — Джай старался сохранять самообладание, хотя мои слова, без сомнения, задели его за живое. — Вернуть эти корабли и в моих интересах тоже, ты ведь знаешь сама.       — Я знаю лишь то, что ты мне говоришь.       — Твоему мужу ничего не грозит, — отрезал он и словно отгородился от меня сжатыми губами и колючим взглядом.       — Поклянись.       — Клянусь — чем угодно. Своими глазами, своими руками, своим здоровьем. Памятью своей матери. Я не стану подставлять твоего мужа под удар. Кто и рискует не вернуться после переговоров с пиратами, так это я. Твой муж останется на готовой к бою галере, которая способна уйти от пиратских шхун очень быстро — при малейшей опасности. Кроме того, он будет под прикрытием других вооруженных судов.       Меня кольнул стыд за ужасные подозрения, которые вполне могли оказаться беспочвенными. Джай и прежде никогда не притворялся ангелом. Совершал безумные поступки. Но одно дело — намереваться убить Вильхельмо, который мучил его и Аро, а совсем другое — желать смерти невинному человеку, который не сделал ему ничего плохого. Мне очень хотелось верить, что он не собирался навредить Диего.       — Пообещай мне… что защитишь моего мужа в случае опасности.       — Обещаю, Вель. Поверь, твоему красавчику ничего не грозит.       — Мне трудно тебе верить. Трудно, после всего…       — Вель… пойми же меня. Я мог утаить от тебя свое прошлое, но я не стал бы обманывать тебя в главном.       — Теперь я уже не уверена в этом.       Он хотел что-то сказать, но запнулся; плотно сжатые губы болезненно искривились. И впервые я почувствовала то, чего никогда не чувствовала прежде: злорадное, нехорошее удовлетворение оттого, что ранила его словами.       — Может быть, ты и вовсе не собираешься возвращаться, — бросила я уже не так уверенно.       — Твой муж говорил то же самое, — горько усмехнулся Джай, качнув головой. — Ты, разумеется, можешь мне не верить, но я не для того затевал все это, — он кивнул в сторону двери, — и собирал людей, чтобы просто сбежать от тебя в удобный момент.       Слова Джая звучали убедительно и заставляли задуматься. У меня в ларце, запертом на ключ, который я теперь всегда носила под одеждой, лежала выписанная на его имя вольная. Он знал об этом. Стоило ему хотя бы намекнуть — и я бы отдала ему бумагу, несмотря ни на что, и отпустила бы его… на этот раз обязательно проследив, чтобы он сел на корабль, отплывающий на север.       Его стремление к свободе слишком сильно. Но он точно хочет свободы не только для себя. Он без колебаний отдал бы жизнь за Аро, он рвется вызволить совершенно незнакомых ему людей… Разве не этого хотела бы и я? Так почему же во мне разрослись буйным цветом эти гадкие подозрения?       Ответ лежал на поверхности: мне обидно, что Джай не хочет делиться со мной своим прошлым. Не доверяет мне. И это при том, что я раскрылась перед ним больше, чем это было возможно. Он же ни разу не ответил толком ни на один мой вопрос. А ведь я не единожды спрашивала его об Эстелле!       — Когда мы с твоим мужем вернемся вместе с кораблями, ты поймешь, что я тебе не лгал, — тихо добавил Джай.       — Я не хочу думать о тебе плохо, — призналась я. — Но…       — Понимаю, — перебил он, не дослушав. — И ты права. Я много грешил, и такое чудовище, как я, не заслуживает прощения. Тебе не стоило вмешиваться в мою казнь еще тогда, на Арене.       — Я вовсе не…       — Я понял, что твое отношение ко мне изменилось, — опять перебил он, не повышая, впрочем, голоса. — Но теперь все зашло слишком далеко. И мне надо знать: наш уговор в силе? Ты поддержишь меня и отмену рабства в Саллиде? Или оставишь все как есть? Я должен понимать, обнадеживать ли людей…       — Уговор в силе, — подумав, ответила я. — Если ты мне не лжешь и действительно хочешь освободить рабов, а не преследуешь личную месть обидчикам, ради которой готов пожертвовать невинными людьми.       Скулы Джая снова заходили ходуном, но сегодня его выдержка делала ему честь. Он ни единым словом или жестом не оскорбил меня, несмотря на все обидные слова, которые я бросила ему в лицо.       — Отмена рабства в Саллиде — это единственное, чего я хочу, — сказал он сухо.       Такой ответ и успокоил, и огорчил одновременно. Его цель, если она правдива, звучала поистине благородно. И совпадала с моей. Но мне бы хотелось услышать и другое. Что ему дорогá не только свобода рабов, но и я сама. Он же просто проглотил все обвинения и смирился с моим разочарованием.       Ох, глупая, глупая Вель! А ты, наверное, ожидала, что он падет к твоим ногам и начнет клятвенно заверять тебя в своей любви? Что поделится всеми тайнами, что будет искать утешения в твоих объятиях?       Но ведь он ни разу не сказал, что любит меня… А что, если я сама придумала его чувства, а на самом деле ничего и нет, кроме уговора? А я, — глупая, глупая Вель! — сама призналась ему в любви…       — Хорошо, — так же сухо ответила я. — Я буду молиться о вашем скором возвращении.       Не желая терзать себя дальше, отвернулась и вышла за дверь, украдкой смахивая навернувшиеся на глаза слезы.

***

      Галеру ощутимо кренит на поднявшихся волнах, и жесткий тюфяк подо мной опять ползет к стенке узкой каюты. Я упираюсь босыми ногами в доски настила, а ладонью — в стену и стараюсь удержаться на месте. Можно было бы забраться в гамак, тогда качка ощущалась бы меньше, да и длина цепи, прикованной к лодыжке, позволяет, но недолеченные ребра начинают немилосердно ныть, когда спина находится в полусогнутом висячем положении. На твердом настиле лежать куда удобней, но качка, бесы ее дери, не дает расслабиться и на пару мгновений.       Из-за запертой двери доносятся завывания ветра, пронзительный крик чаек, периодически повторяющийся бой склянок, редкие окрики галерного пристава и размеренный дружный полувздох-полустон несчастных гребцов в такт глухим ударам барабана.       Меня не считают нужным уведомлять о том, где мы находимся, но, по моим расчетам, мы идем со средней дневной скоростью в шесть узлов, а значит, уже должны приближаться к архипелагу.       Поначалу возможность вновь ступить на палубу корабля, вдохнуть соленого морского воздуха, ощутить под ногами упругое покачивание палубы приводила меня в приятное возбуждение. Однако на деле меня попросту посадили на цепь в грузовой каюте без окон, и уже который день подряд я мучился бездельем и умирал от скуки, мрачно завидуя даже галерным рабам.       Громыхает засов, дверь отворяется, и на пороге возникает немой прислужник красавчика, Ким. В поместье я встречался с ним не так уж часто и не обращал на него особого внимания. Однако здесь, на галере, вижу его каждый день: он приносит еду. Бледный и похудевший — видимо, беднягу замучила морская болезнь, — он недобро смотрит на меня, дожидаясь, пока я прикончу корабельную баланду.       Не могу понять причину его неприязни. Нам с ним нечего делить: ни победы, ни женщин, ни кормежку, а уж милость хозяина и подавно, и все же… меня всякий раз разбирает любопытство: почему он так смотрит на меня, будто хочет, чтобы я подавился едой?       Ем неторопливо, искоса поглядывая на него. Отчасти из желания подразнить, отчасти оттого, что сквозь открытую дверь проникает утренний свет, а мне надоело бесконечно сидеть в полумраке грузовой каюты.       Когда миска все-таки пустеет, Ким не уходит, как всегда, а начинает активно жестикулировать. Лицо у него при этом становится злее обычного. Я изумленно таращусь на него, не понимая ровным счетом ничего, за исключением характерного жеста, которым Ким проводит ребром ладони себе по горлу.       — Что, парень? — вполне дружелюбно спрашиваю его. — Убить меня хочешь? Надеюсь, ты мою еду не отравил?       Ким яростно мотает кудрявой головой и снова принимается отчаянно размахивать руками.       — Не пойму, чем я тебе так не угодил…       — Ким! — раздается у двери голос господина.       Увлеченный разглядыванием немого парня, я не заметил, как пожаловал сам хозяин. Досадное упущение.       — Иди к себе, — властно продолжает Диего Адальяро, глядя на своего раба.       Тот немедленно отступает от меня, сгибается в три погибели и убирается вон, тенью прошмыгнув мимо хозяина.       Диего Адальяро подходит ближе и останавливается напротив меня, широко расставив ноги в начищенных сапогах. Я принимаю рабскую позу: становлюсь на колени, завожу руки за спину и склоняю голову. Но галеру снова качает, и удержаться не получается — приходится упереться рукой в настил.       — Знаешь, чего хотел от тебя Ким? — неожиданно спрашивает господин.       Я удивленно вскидываю голову.       — Он хотел сказать, если ты вздумаешь обмануть и навредить мне, он убьет тебя собственноручно.       Мне стоит немалых трудов удержаться от ехидной ухмылки. Ким? Меня? Да он скорее сломает об меня свои тонкие длинные пальцы.       — Но ты ведь не намерен меня обманывать, правда? — вкрадчиво интересуется красавчик и склоняется надо мной.       — Нет, господин.       — Тогда самое время доказать это. Мы достигли края туманов. Сейчас тебя на шлюпке переправят на ведущее судно. Ты будешь указывать шкиперу путь. Другая галера и галеон пойдут за вами в кильватере. И только попробуй посадить судно на рифы!       Я судорожно сглатываю. Вот он, привкус свободы, пусть и призрачный! Но вместе с радостным возбуждением меня охватывает и волнение: ответственность слишком велика.       — Я не подведу, господин.       Вскоре с меня снимают цепь. Теперь о том, что я раб, напоминает лишь грубый ошейник и широкие кожаные ремешки на запястьях. Да простая рабская одежда — рубаха и штаны из грубого полотна, — которая почти не согревает в эту утреннюю пору, на море близ туманов.       Но я стараюсь не обращать внимания на мелкий озноб и послушно спускаюсь в приготовленную шлюпку. Несколько матросов садятся на весла, пара других, вооруженных узкими кинжалами и короткими копьями, наставляют на меня острые пики.       Капитан ведущей галеры встречает меня довольно приветливо. Пока гребные рабы отдыхают, а судно лежит в дрейфе, он окидывает меня взглядом — продрогшего, в пропитанной влагой и прилипшей к телу одежде, с онемевшими от холода босыми ногами — и первым делом велит матросам принести мне сапоги и длинную плотную безрукавку из шерстяного сукна. После того как я с благодарностью облачаюсь в теплые вещи с чужого плеча, капитан отдает приказ проводить меня в рубку и напоить горячим вином с пряностями для согрева.       Через время, отогретый и приятно расслабленный, я вместе с капитаном и шкипером склоняюсь над полированным столом.       — Квадрант в тумане бесполезен, — с некоторым напряжением в голосе говорит капитан, раскладывая передо мной морские карты с нанесенными на них линиями широты и долготы, очертаниями островных берегов и цифрами донных глубин. — А с компасами в здешних местах творится сущая дьявольщина. Остается надежда на солнечный камень и лотлинь.       — Никакой дьявольщины, — заверяю я, бросая взгляд на компас, и слегка поворачиваю его корпус. — В горах Туманных островов большие залежи железной руды, они и дают погрешность. Отклонение здесь — постоянная величина и составляет девять градусов, а значит, север вон там. Где мы сейчас?       — Здесь, — шкипер тычет узловатым пальцем в место на карте. Область Туманных островов заштрихована пунктирными линиями.       — Значит, примерно в дюжине кабельтовых отсюда, левее по ходу, — беру плоский указательный камешек и передвигаю в нужное место на карте, — покажется первый выступающий над водой риф, Акулий Зуб. От него идет полукругом подводный кряж — вот так. — Выставляю более мелкими камешками цепь подводных рифов. — Мы будем идти вот здесь, вдоль изгиба, со скоростью не более половины узла, постоянно бросая лот. Дальше покажется двойной скалистый выступ — Двузубец Сирены, его обогнем справа. Фарватер там довольно широк, главное — идти четко по компасу.       Капитан и шкипер внимательно, не перебивая, слушают мои пояснения. Я продолжаю наносить на карту с помощью указательных камешков очертания островов архипелага, показываю ходы, проходные гроты и места маяков. Следующие несколько часов мы стоим на капитанском мостике в тревожном молчании и идем, следуя проложенному мною курсу: капитан у штурвала, шкипер — старательно нанося на карту известные мне коварные рифы. Оба они, в отличие от матросов, стараются не зажимать носы ладонью и не кривиться от жуткого запаха серы, в котором мы буквально тонем с момента захода в туман. За нами следует галера с сенатором на борту. Вооруженный до зубов галеон остается ожидать нашего возвращения у края туманов.       К первому маяку выходим почти в полдень. Здесь запах серы ощущается уже не так отчетливо, а сквозь завесу тумана даже проскальзывают редкие солнечные лучи. По неяркому световому пятну над нашими головами, лишь отдаленно напоминающему солнечный диск, капитан пытается сверить координаты.       — Теперь зажигайте фонари и подавайте сигнал маячнику, — говорю, затаив дыхание. — Три долгих, два коротких, один долгий, затем пауза. Повторить трижды.       Сигнальщик, поймав одобрительный кивок капитана, старательно следует моим указаниям. Через время с маяка подается ответный сигнал — нас приняли за своих!       С моей души сваливается камень. Более всего я боялся, что за время моего отсутствия на островах разбойники поменяют сигнал. Но этого, очевидно, не случилось.       Чем дальше мы продвигаемся по извилистым ходам между надводными скалами, тем сильнее рассеивается туман, позволяя видеть очертания берегов. Второй маяк виден уже яснее и получает свой сигнал — отличный от первого. И снова нас пропускают беспрепятственно.       У шкипера много работы: уверенной рукой он переносит увиденное на заштрихованную область карты. У капитана на лбу выступает испарина: он напряжен до предела.       Еще через некоторое время мы проходим в гостевую бухту, где я велю укрыть галеры со спущенными парусами в широких естественных гротах, защищая их от возможных пушечных выстрелов. Убедившись, что обе галеры стоят на якорях, на шлюпке плыву обратно — к своему господину.       — Что теперь? — по движению скул замечаю, как отчаянно он пытается сохранить лицо бесстрастным, с брезгливостью разглядывая мой слегка изменившийся наряд.       — Вы остаетесь здесь, держа мортиры наготове, а я отправляюсь на берег. Если я не вернусь к вечеру — значит, что-то пошло не так, и, возможно, меня уже нет в живых. В таком случае рекомендую отходить незамедлительно, не дожидаясь рассвета: есть большая вероятность захвата судов в темноте. Капитан ведущей галеры выведет вас назад, сейчас он копирует карту архипелага для вашего судна.       — Если ты не вернешься, — зло кривит губы красавчик, — знай: я распну твоего дружка над воротами Эстеллы сразу по возвращении домой.       По моей спине ползет неприятный холодок. Но я стараюсь держаться уверенно.       — Думаю, до этого не дойдет. А теперь не будем терять времени, я должен отчаливать.       Диего Адальяро и не думает желать мне удачи. Он провожает меня долгим, тяжелым взглядом, который я отчетливо ощущаю спиной.       Сейчас мне нельзя думать о Звере. Нельзя думать о Вель. Все, что я могу, это молиться всем известным в мире богам: пусть Одноглазый Демон окажется на месте. И пусть похищенные корабли окажутся там, где я предполагал.

***

      Глупая, глупая, глупая. Глупая Вель.       Я мысленно корила себя уже несколько дней, кусая до крови губы и ломая в отчаянии пальцы. Из головы не шел наш последний разговор с Джаем. И почему вдруг мне вздумалось на него обижаться? Разве я имела право осуждать его за то, чем ему приходилось заниматься в рабстве? В конце концов, это не его выбор, и лишь подчинившись воле господина, он мог сохранить себе жизнь. Вся вина за неприглядные дела, какими бы они ни были, лежит на Эстелле ди Гальвез, его бывшей госпоже!       Перед мысленным взором стоял его взгляд — потерянный, полный непонимания. Что вдруг на меня нашло? Даже собственный муж обманул меня перед свадьбой, и я простила ему, а кем приходился мне Джай? Между нами и правда не существовало ничего, кроме… того злополучного уговора. Причем я свою выгоду уже получила, и скоро она зашевелится у меня под сердцем. А он?..       Долгие дни ожидания сводили меня с ума. Из-за тревоги пропал аппетит. Я обидела Джая недоверием, предположив, что он может навредить Диего… но ведь у Диего есть власть, оружие, телохранители… А что есть у Джая? Кто защитит его? «Если кто и рискует не вернуться после переговоров с пиратами, так это я», — звучали теперь в голове его горькие слова. Почему я сразу не придала им значения? А если он и вправду не вернется из плавания? Если пираты не захотят его слушать, а снова захватят в плен, перепродадут, или еще хуже, убьют?       Уколовшись иглой, я отложила на колени пяльцы с вышивкой и бездумно уставилась на растекающуюся по подушечке пальца каплю крови. Теперь любая мелочь казалась мне дурным знамением. А что, если Джай сейчас лежит, изрубленный, на берегу пиратских островов, и истекает кровью? Низ живота неприятно потянуло, и я невольно накрыла его ладонью.       — Тебя снова тошнит? — поинтересовалась Изабель, которая сидела тут же, в беседке.       — Нет, все хорошо, — я рассеянно погладила живот и облизнула кровоточащий палец.       — Укололась? — с притворным участием спросила свекровь и отложила веер. — А ведь я сколько раз просила тебя не браться за иглу. Ты ведь знаешь, это дурная примета — шить и вышивать, будучи в тягости.       — Глупые суеверия, — буркнула я в ответ — не столько ее словам, сколько собственным мыслям.       Изабель неприязненно поджала губы.       — Попомнишь мои слова, когда будешь рожать. В прежние годы женщины свято чтили обычаи и не смели бросать вызов воле Творца.       — Ах, оставьте, — на глаза от ее ядовитого ворчания навернулись слезы. — Я и так себе места не нахожу от волнения. Шитье хоть как-то меня отвлекает.       — А мне вот любопытно, за кого ты так волнуешься? За мужа или за любовника?       Я вспыхнула, в изумлении приоткрыв рот.       — Что вы такое говорите?!       — В отличие от тебя — то, что думаю, дорогая. Я ведь вижу, как ты смотришь на Диего, а как — на этого…       — Да как вы можете! — в сердцах воскликнула я. — Вы же сами меня заставили…       — …зачать дитя, а не влюбляться в него по уши, будто кошка в поре. Бегаешь к нему каждый день! Постыдилась бы! Неужели ты не понимаешь, что этим ранишь своего мужа? Который души в тебе не чает, готов выполнить любое твое желание! Вот, поехал к дьяволу на рога, рискуя жизнью, вместо того чтобы просто откупиться от этой дрянной вымогательницы… А все ради того, чтобы не трогать твоих драгоценных рабов и не выслушивать потом твои бесконечные истерики!       — Я не собираюсь это обсуждать, — отрезала я и поднялась, едва не выронив шитье.       — Куда это ты собралась? — недобро прищурилась свекровь.       — Не вашего ума дело.       Ноги сами понесли меня из сада прямиком на тренировочную площадку. Все еще кипя от негодования, я некоторое время наблюдала за тренировочными боями, которыми, в отсутствие Джая, руководил Хаб-Ариф. Бойцы, особенно ученики, явно желали продемонстрировать мне свои умения наилучшим образом.       Все, кроме угрюмого рослого горца по прозвищу Жало, который норовил остаться в стороне от схваток, но время от времени бросал на меня такие мрачные взгляды, что у меня мурашки бегали по коже.       — Приведите в контору Зверя, — велела я аркебузиру и поднялась, поправляя примятые юбки. — Я желаю с ним поговорить.       — Как пожелаете, госпожа.       Вскоре Хаб-Ариф, закованный по всем правилам, как прежде Джай, стоял напротив меня в небольшой прохладной конторе.       — Вы желали меня видеть, госпожа?       — Да, я… хотела спросить, — облизнув ставшие горькими губы, неуверенно начала я. — Скажи, хорошо ли вас здесь кормят? Не слишком ли вы устаете на тренировках? Не обижают ли вас стражи?       — Все хорошо, госпожа, — опешив от ряда неожиданных вопросов, поспешил заверить Хаб-Ариф. — Мы всем довольны.       — А что насчет того человека… ну, которого называют Жалом? Как его настоящее имя?       — Он не признался, госпожа, — качнул головой Хаб-Ариф.       — Мне кажется, его что-то гложет.       — Не может смириться с рабской судьбой.       Его ответ меня искренне удивил.       — Разве у прежнего хозяина ему жилось лучше?       — Не в этом дело, — осторожно произнес Хаб-Ариф. — За победу в том поединке, ну… когда я выиграл его для вас… его прежний хозяин обещал ему свободу. Но он проиграл, и теперь винит в своей неудаче всех подряд, в том числе меня, Вепря и… вас, госпожа.       — Меня? Но разве я… он ведь мог сказать мне об этом!       — Зачем? — искренне удивился Хаб-Ариф. — Свободы ему все равно не видать, а он…       — Он — что? Договаривай!       — Он страдает от того, что его разлучили с женой и детьми, — признается Хаб-Ариф, виновато глядя мне в глаза.       — Вот как? — я растерянно моргнула. — А они живы? Свободны или в рабстве?       — Я ничего не знаю, госпожа. Он не делится с нами. Все время молчит…       — Хорошо, — киваю я и вдруг понимаю, что должна попытаться сделать хотя бы для одного человека что-то хорошее. — Приведи его ко мне. Прямо сейчас.

***

      На песчаном берегу небольшой внутренней лагуны, к которому пристала шлюпка, нас встречают вооруженные узкими облегченными клинками и арбалетами оборванные пираты. Стараюсь найти среди заросших густыми бородами лиц хоть одно знакомое, но тщетно.       — Ты кто таков? — слышится вместо приветствия.       — Друг вашего командора, — отвечаю без запинки.       — Зачем пожаловал?       — Поговорить.       — Все друзья командора приезжают только по приглашению, — упрямо бросает пират. — А он, насколько мне известно, никого в гости не звал.       — А все же передай ему, что старый друг приехал повидаться.       — У этого друга есть имя? — интересуется бородач.       — Скажи командору: пусть вспомнит день, когда он потерял свой глаз. Больше ничего не говори, он поймет.       Бородач враждебно перетаптывается на песке, не спуская с меня взведенного арбалета, но все же кивает одному из дружков, и тот бежит вглубь выложенного из камня форпоста, прилегающего к скалистой гряде. Там, внутри, как мне известно, находится целый выдолбленный в скалах лабиринт из коридоров и жилых помещений — настоящий пиратский рай. В ожидании ответа от посыльного бородатый пират оглядывает меня с головы до ног. Сопровождавшие меня матросы жмутся где-то позади, наверняка не спуская рук с кривых кинжалов и пик.       — Давно ты здесь? — спрашиваю бородача не без любопытства.       — Твое какое дело? — он презрительно сплевывает себе под ноги.       — Кажется, я не видал тебя, когда был здесь в последний раз.       — А я с рабами не якшаюсь, — гордо вскидывает голову пират. — Я свободный человек.       Помимо воли его укол попадает в цель, и я чувствую, как внутри меня закипает глухая ненависть. Даже грязный пират, висельник, исторгнутый обществом, считает себя выше меня, потому что на моей шее болтается рабский ошейник.       Разговаривать со мной он, очевидно, не намерен, опускать арбалет — тоже. А мне с ним ругаться сейчас не с руки — пусть себе выплескивает презрение. Но в глубине души обещаю себе когда-нибудь еще с ним встретиться и научить его уважению.       Пока же мы оба молчим, ожидая ответа от командора.       Запыхавшийся посыльный вскоре прибегает обратно.       — Командор велит проводить господина к нему. Не причиняя вреда, — косится он на бородача. — А этим велел ждать на берегу.       — Разоружать? — небрежно интересуется бородач.       — Не обязательно, — шмыгает носом посыльный. — Велел пока подать им рому и моллюсков.       Едким смешком бородач выражает всю степень недовольства решением командора, но делать нечего. Гримасничая и кривляясь, будто лакей перед королем, он жестом велит мне следовать за ним.       Вскоре, минуя длинную сеть коридоров, больше напоминающих крысиные ходы, прорубленные прямо в скале, мы попадаем в помещение, точь-в-точь повторяющее обстановкой капитанскую каюту. Здесь есть даже высокие и узкие окна-бойницы, прорубленные в каменной глыбе.       У дальней стены стоит стол, а за столом, развалясь в широком кожаном кресле, вольготно сидит сам Одноглазый Демон. В отличие от разбойников, встречавших меня на берегу, он выглядит вполне прилично: богатый камзол из кусочков кожи и дорогой шерсти, добротные бриджи, блестящий кожаный сапог на здоровой ноге. Его лицо гладко выбрито, длинные вьющиеся волосы, уже тронутые сединой — на удивление чистые и опрятные — стянуты сзади лентой, а единственный ярко-синий глаз, устремленный на меня, сияет искренней радостью.       — Какая неожиданная встреча, лейтенант Хатфорд! — широкая улыбка озаряет лицо Одноглазого.       Невольно вздрагиваю: имя из прошлого звучит теперь так дико и чужеродно, будто принадлежит другому человеку. Не мне.       — Я тоже рад повидаться, командор.       — Да ты садись, чувствуй себя как дома, — с дурашливым хохотком предлагает Одноглазый и широким жестом указывает на кресло напротив. Сам удобно откидывается на спинку своего и с видимым наслаждением укладывает на невысокий пуф правую ногу, которую от середины голени и ниже заменяет потемневшая от времени деревяшка. — Давненько ты не заглядывал.       — Был слегка занят, — отвечаю в тон и усаживаюсь в предложенное кресло. Светская беседа — везде светская беседа, даже если один из собеседников пират, грабитель и контрабандист, а другой — бесправный раб. Но ничего не попишешь: ни одно дело не начинается без доброй беседы.       — Выпей рому, закуси крабами, — предлагает пират и кивает на дымящуюся на столе тарелку. — Еще утром под камнями бегали. Хороши!       — Не откажусь, — с удовольствием киваю и подсаживаюсь ближе.       Беру из тарелки большую клешню гигантского краба, разламываю красный панцирь и с наслаждением отправляю упругое мясо в рот. Затем разливаю по чашам ром и пододвигаю выпивку гостеприимному хозяину.       — За встречу старых добрых друзей! — он оглашает тост с неподдельным радушием и осушает чашу несколькими большими глотками, а затем тонким острием стилета подцепляет с тарелки добрый кусок крабового мяса.       Я хмыкаю, отпиваю из своей чаши и закусываю еще одной клешней отменного краба, наблюдая за Одноглазым. Насчет добрых друзей он, конечно, кривит душой: наше знакомство началось отнюдь не дружески. Всю левую сторону его лица пересекает старый неровный шрам, захватывающий черную повязку на глазу. А ведь я еще помню его другим — молодым и дьявольски красивым, когда сам был еще молод и горяч, как сейчас Диего Адальяро. Молодой офицер, полный тщеславных надежд изловить досаждавшего королевскому флоту знаменитого пирата, я загнал его в ловушку близ южных берегов Аверленда и оставил ему эту отметину абордажным крюком в отчаянной кровопролитной схватке. Молодой красивый проходимец лишился глаза, а я лишь чудом не закончил жизнь с тем же абордажным крюком в глотке.       После того мы с ним встречались не раз — и у побережья Саллиды, и у островной части Халиссинии, и у акватории Туманных островов, но ни разу мне не удалось захватить его в плен: Одноглазый Демон не зря получил свое прозвище.       Лишь однажды, в черный для меня день, он отомстил мне за потерянный глаз. И отомстил несравнимо больнее.       Годы рабства выбили из меня тщеславие и почти лишили желания жить, зато наша долгая непримиримая вражда странным образом переросла в некое взаимное холодное уважение.       — Ты один, без Эстеллы? — взгляд пирата красноречиво съезжает на мой ошейник. — Удивлен, что она спустила тебя с поводка.       — Поводок теперь держит другая рука.       — Надо же! — восклицает Одноглазый, не скрывая удивления. — Эстелла решилась тебя продать? Я поражен: она была так нежно к тебе привязана.       — Я ее слегка расстроил.       — И остался после этого жив? — скалится Одноглазый, но в ярко-синем глазу поселяется холодная настороженность. — Я поражен вдвойне. И крайне заинтригован. Что же привело тебя сюда? Или твоему новому господину захотелось свежего мясца без торговых наценок?       — Что касается моей госпожи, то она хочет вернуть назад свой корабль с хлопком. Говорят, к тебе случайно прибился один такой. А с ним в придачу и другие корабли с подарками южан северянам. Ты таких не видал?       Взгляд единственного пиратского глаза становится колючим и цепким.       — Все корабли на этих островах принадлежат мне и моим парням, лейтенант. Твоя госпожа, верно, спутала свой корабль с моим.       — Она не станет привередничать, если к ней вернется не ее корабль, а очень на него похожий.       Улыбка Одноглазого, искривленная старым шрамом, неуловимо превращается в угрожающий оскал.       — И почему тебе кажется, что я должен расстаться со своей честно захваченной добычей?       — Дай-ка подумать… — демонстративно чешу в затылке. — Может быть, потому, что на подступах к архипелагу стоит военный флот Кастаделлы? Нашпигованные дальнобойными мортирами галеоны запечатали каждую бухту. Никто не выйдет отсюда живым, пока не вернутся похищенные корабли.       Проверить мою правоту Одноглазый никак не сможет: сквозь туман не способен видеть даже самый глазастый человек, а посылать на разведку шлюпки он едва ли рискнет. В отличие от командиров южан, он слишком дорожит своими людьми.       — Ты блефуешь, — лицо Одноглазого становится напряженным, массивная челюсть упрямо выдается вперед. — Откуда у тебя полномочия распоряжаться флотом Кастаделлы?       — Не у меня. Я принадлежу семье сенатора Адальяро. Слышал о таком? Вот у него достаточно полномочий.       Пират спокойно обдумывает сказанное, ощупывая мое лицо холодной синевой единственного глаза.       — Докажи.       Я расстегиваю теплый жилет, распускаю шнуровку рубашки на груди и показываю клеймо. Одноглазый внимательно изучает его, не меняя положения, и задумчиво поигрывает тонким стилетом, который с начала нашей встречи не выпускает из рук.       — Тогда скажи, что помешало сенатору Адальяро и флоту Кастаделлы начать переговоры пушечными залпами? — прищуривается Одноглазый, стараясь поймать меня на лжи.       — Ему дорог его хлопок, — невозмутимо пожимаю плечами. — Он опасается, что если развяжется бой, ты оставишь ему вместо кораблей одни головешки.       — Справедливые опасения, — кивает пират, не сводя с меня взгляда. — Но что ему помешает разделаться со мной, если вдруг он получит корабли?       — Скажем так: в разговоре с ним я несколько преувеличил твои силы. Он уверен, что архипелаг наводнен пушками, аркебузами, диким огнем и меткими стрелками. И что позиции ваши на горном хребте куда выгоднее, чем позиции осады на море. Поверь мне, Сенат Кастаделлы вовсе не хочет рисковать военным флотом, особенно сейчас, когда активизировались вылазки халиссийцев и твоих же сородичей у южных берегов полуострова.       — Ты хочешь сказать, что, получив корабли, вы просто уйдете? — подозрительно щурится он.       — Именно так. Я убедил сенатора в том, что сейчас не время для атаки, и, получив корабли, тебя оставят в покое. На время.       — Тогда какой мне резон возвращать корабли? Если вы так боитесь напасть, — криво ухмыляется командор.       — Ты ведь знаешь южан: они становятся сущими безумцами, когда задета их гордость. Отдай им корабли — и они отступят, считая, что ушли победителями. Откажись — и познаешь всю разрушающую силу их гнева. Повторяю: мне стоило больших усилий убедить их в том, что можно обойтись миром, без потерь и кровопролития, и при этом вернуть утраченный груз. Но если я не вернусь к положенному сроку или вернусь ни с чем, у них не станет причин сдерживаться. Они пойдут на риск и будут штурмовать ваши форты.       — Не могу понять, — задумчиво произносит Одноглазый, разглядывая меня так, будто видит впервые. — Своему хозяину сенатору ты наплел о моей несокрушимой мощи. Меня стараешься убедить, что преимущество у флота Кастаделлы. На чьей ты стороне, лейтенант?       — На своей собственной, командор, — позволяю себе немного честности.       — И какая же твоя выгода? Тебе-то что с этих кораблей?       — Хочу выменять на них свою жизнь. Эстелла полна решимости расквитаться со мной и с моим другом за старые обиды, потому и попросила тебя придержать хлопок. А у меня на остаток жизни немного другие планы.       — Если я отдам вашему сенатору хлопок, Эстелла расстроится, — притворно вздыхает Одноглазый, и я понимаю, что уже на полпути к победе.       — Я привык расстраивать Эстеллу.       — А мне вот жаль. Очаровательная женщина. Страстная.       — Попробуй попасть к ней в рабство. А через полгодика обсудим ее очарование и страстность еще раз.       — Меня не покидают сомнения, что ты пытаешься обвести меня вокруг пальца, — притворно вздыхает Одноглазый. — Но я перед тобой в некотором долгу, лейтенант. Считай, что это моя попытка его искупить. Забирай хлопок. Правда, другие судна стали легче на самую малость. И, боюсь, этого уже не изменить.       — Сочтем это приемлемой компенсацией за возвращение кораблей.       Синий глаз пирата смотрит на меня выжидающе. Я молчу, собираясь с мыслями. Он же читает меня по лицу.       — Полагаю, это не все? — теперь Одноглазый недобро хмурится.       — Не все, — с трудом удерживаюсь, чтобы не выдать волнение.       — И что же твоему сенатору еще понадобилось?       — Не ему, а мне.       — Тебе? — удивляется он. — Тебе мало того, что ты привел в мою тихую гавань целый флот Кастаделлы, а я не снес тебе за это голову?       — Не обессудь, — виновато развожу руками. — На войне все средства хороши.       — Ну, валяй, удиви меня снова. Что тебе нужно?       — Оружие. Аркебузы. И рабы, обученные с ними обращаться. Чем строптивее, тем лучше.       Пират недоуменно вскидывает здоровую бровь.       — Раб решил сделаться рабовладельцем?       Я молчу, давая понять, что обсуждать свои планы с ним не намерен.       — Строптивые рабы, оружие… — тише и уже без улыбки повторяет пиратский командор. — Что ты задумал, лейтенант?       Я молчу, не сводя с него взгляда. К Одноглазому я испытываю немалую долю уважения и даже необъяснимой симпатии, несмотря на количество неприятностей, которое мы успели доставить друг другу. Я уверен, что наша сделка, состоится она или нет, останется между нами двумя. Но это определенно не тот человек, который поддержит мой дерзкий замысел. Пиратам выгодно сохранить рабство в Саллиде — иначе куда они будут сбывать захваченных и не выкупленных родственниками пленников?       Одноглазый, меж тем, расценивает мое молчание по-своему и произносит то, чего я никак не ожидал от него услышать:       — Послушай, дружище. Что бы ты ни задумал, дело это гиблое. Я понимаю твое желание вырваться на свободу… поэтому готов забыть прошлое и помочь тебе. С Эстеллой такое было невозможно, но сейчас я могу выкупить тебя у новых хозяев. И даже не стану принуждать тебя отрабатывать выкуп у меня на службе. Мои грехи велики, их не отмолить и не загладить ничем, но хотя бы свою вину перед тобой я могу искупить. Поедешь домой, восстановишься на службе у короля, забудешь Саллиду как страшный сон… быть может, когда мы встретимся еще раз, ты уговоришь палача подпилить веревку, на которой меня захотят повесить, — криво усмехается он.       Не сразу отдаю себе отчет в том, что качаю головой в ответ на столь щедрое предложение.       — Я бы многое отдал, чтобы услышать эти слова хотя бы полгода назад… Но теперь все изменилось. Мне не нужна свобода. Только рабы и оружие.       — И чем ты собираешься за них платить? Своими цепями? — хмыкает Одноглазый.       — Я найду способ. Запомни имена: Вельдана Адальяро и Гидо Зальяно. Через них ты можешь передать послание для меня. Только будь осторожен.       — Это ты будь осторожен. Жажда мести еще никого не доводила до добра, поверь моему опыту.       — Постараюсь запомнить. А в ответ тоже кое-что посоветую. Когда мы уйдем, укрепи берега как следует. Или подыщи себе другое место для пиратского рая — когда флот Кастаделлы соберется с силами, вас не оставят в покое.       Расстаемся мы в молчаливом напряжении, не пожимая друг другу рук. Командор пиратской флотилии отдает короткие распоряжения своим приспешникам, и вскоре я вывожу из лагуны караван потерянных судов вместе с ошалевшими от неожиданного счастья остатками корабельных команд.       Боевые галеры встречают нас на прежнем месте. С затаенной тоской смотрю на солнце, что уже закатывается за вершины островной горной гряды. Мой дерзкий план удался, но короткая иллюзия свободы неумолимо подходит к концу.