Рай с привкусом тлена

      Гонг возвещает начало поединка, и толпа утихает, ожидая, что мы со Смерчем немедленно скрестим мечи. Но в кругу ничего не меняется: мы все так же стоим друг напротив друга и изучаем друг друга взглядами. Смерч чуть заметно облизывает темные, татуированные чернилами каракатицы губы, и, приподняв острие меча, делает пробный выпад вправо. Я отражаю это движение с небольшой намеренной заминкой — пусть парень думает, что я слегка отстаю в реакции, — и оба мы вновь замираем. Нет, мы не пылкие юнцы, которые стремятся вцепиться друг другу в глотки с первым ударом гонга. Смерч, несмотря на молодость, матерый и опытный боец. Ледесма мог по праву гордиться своим недавним приобретением. Вот только Вельдане Адальяро такой раб тоже не помешает.       Толпа меж тем поднимает недовольный ропот, но тут же умолкает, когда мы начинаем неторопливо кружить вокруг центра арены. Добрая сталь приятно отягощает кисть, сухой песок податливо и мягко шуршит под ногами. Незаметно, всего на шаг в каждом круге, мы сходимся ближе, пока расстояние между остриями клинков не сужается до размеров горчичного зернышка.       Смерч атакует — стремительно, стараясь застать меня врасплох, но я отражаю выпад, как будто с усилием. Звонко взвизгивает сталь, и с трибун слышатся разрозненные окрики:       — Да, давай!       — Разорви его, Вепрь!       — Наступай, наступай!       — Отруби ему рыло, Смерч!       Совсем скоро отдельные восклицания сливаются воедино. Будто океанский прибой, рев толпы, усиленный эхом, нарастает с каждой атакой и стихает, когда мы отскакиваем друг от друга. Гул толпы грохочет в ушах, возрождая в затылке давно утихшую боль, подаренную Несущим Смерть. Виски словно сжимает железным обручем, во рту возникает неприятная сухость. Ловлю взглядом темные глаза Смерча — спокойные, холодные, сосредоточенные, — он уверен в победе.       Первый настоящий, не пробный удар вгрызается в щит с такой силой, что едва не выбивает мне запястье. Второй заставляет пошатнуться и отступить. А следом на меня обрушивается серия столь мощных атак, что становится понятно: бой не выйдет легким. Парня не зря прозвали Пустынным Смерчем: гибкий, быстрый, безжалостный, он налетает, словно песчаная буря, и не дает возможности вздохнуть.       Пока удается лишь блокировать удары, и теперь уже не до обманных маневров: успеть бы увернуться от смертоносного лезвия в нужный момент. Смерч орудует мечом и щитом с одинаковой ловкостью: использовать слабость его левой руки пока не выходит. Атаки Смерча беспощадны: никакой надежды на то, что он пожелает оставить меня в живых, его цель — убить.       Смерч отступает, но ненадолго, лишь чтобы изменить дугу атаки, и под радостный рев толпы вновь налетает на меня ураганом. Еще несколько выпадов — и в короткий миг передышки я едва успеваю утереть предплечьем взмокший лоб. Все мои недавно сросшиеся переломы теперь ноют разом. Запястья горят огнем от бешеного напора противника. Но ничего: никто не способен выкладываться на полную бесконечно, рано или поздно он вымотается и сбавит темп натиска. Надо лишь устоять, не дать ему преимущества, не показать слабину, а затем вернуть самоуверенному юнцу всю мощь ударов десятикратно…       Однако Смерч молотит мечом без устали, словно заговоренный. В его зловеще темных глазах, сузившихся до едва заметных щелочек, нет ни единой эмоции. Лишь из горла рвется звериный рык, почти заглушаемый ревом толпы.       — Давай! Бей его! Жми!       — Дави, дави! К бортам, тесни!       Внезапным откровением становится то, что кричат это не мне. Это меня зарвавшийся малек теснит к бортику круга. Толпа жаждет крови — и не его, а моей… А еще неприятнее появившаяся в мышцах усталость — не его, а моя… И это я отступаю — шаг за шагом, удар за ударом — к каменному ограждению…       Самое время для контратаки.       Издаю гортанный рев, сгибаю корпус в стремительном броске — и налетаю на Смерча на пределе усилий. Меч противника сшибает размочаленную верхушку моего щита и встречается с моим клинком, отскакивает, вертится в воздухе с такой скоростью, что на миг превращается в сверкающий диск. Едва успеваю пригнуться и бью ногой по беззащитной голени; кувырок, выпад, блок щитом — и мы снова стоим друг напротив друга, но в жутковатых глазах Смерча наконец-то вспыхивает злоба. Он приседает со скоростью штормового ветра — инстинктивно бросаю тело в крученый прыжок, уходя от смертоносного лезвия. Промедли я хотя бы долю мгновения, и лишился бы обеих ног. Но не успеваю почувствовать опору под ступнями и инстинктивно отдернуть голову, как вражеский меч взвизгивает у виска и обжигает мне кончик уха.       Я реву, как раненый зверь, во всю мощь своих легких, и ныряю под меч — боги, он снова в атаке, и когда только успевает?! Сшибаю свой щит с его лезвием — и, о чудо! — Смерч открывает бок. Всего один удар — и победа за мной… вот только мне не нужна смерть этого бойца. От досады скрипнув зубами, увожу острие в сторону и оставляю между ребер противника скользящий порез. Так не пойдет, мне надо выбить меч из его руки — да так, чтобы лишить его возможности атаковать…       Смерч издает короткий вопль, но, словно не замечая боли, разъяренной коброй бросается на меня. Еще миг — и наши клинки скребут друг о друга, сомкнутые у гард. Враг скалит зубы, рычит как пес, тужится изо всех сил, чтобы достать мое лицо кончиком меча, а у меня в нечеловеческом усилии стонут все мускулы в теле. Живот превращается в камень, помогая ногам держать упор, жилы на руках готовы взорваться от напряжения; едва заметный рывок — и Смерч отступает, мечи расцепляются, мы вновь кружим вокруг невидимой оси, готовые немедленно схлестнуться вновь.       Не давая опомниться, Смерч повторяет атаку, обрушивая на меня серию сокрушительных ударов. Мне удается отразить их все, но правая рука превращается в сгусток пульсирующей боли. Чувствую, как предплечье деревенеет, движется тяжелее и медленнее. Выбрав момент, отвлекаю внимание противника обманным маневром, бросаю щит на песок и перекидываю клинок в левую руку. Губы Смерча кривит легкая ухмылка, он пытается отпихнуть щит ногой, одновременно направляя клинок мне в живот, но я ухожу от удара, перекатываюсь на песке и подхватываю щит правой.       Рев толпы врывается в уши, а в темных глазах песчаного дьяволенка мелькает растерянность. Следующий удар проходит мимо цели. Еще выпад: я резко меняю наклон туловища, и Смерч, ожидавший блока мечом, с ужасом на лице теряет равновесие. Массивное тело подается вперед, и тяжелый меч почти по самую гарду зарывается в песок. Эта ошибка могла стать моим триумфом: мне достаточно вонзить лезвие в незащищенную спину противника, и бой окончен. Но я ограничиваюсь невинной хулиганской выходкой: пинаю крепкий поджарый зад так, что Смерч валится в песок.       В воплях зрителей отчетливо звучит недовольство, и это плохой знак. Толпа требует зрелища и крови, а не скоморошьих кривляний. Даю Смерчу возможность подняться и атаковать.       Выпад за выпадом: он напирает, а я отступаю, уводя его по кругу вдоль бортика арены. Его рука тоже не высечена из камня и заметно слабеет. Я то и дело замечаю, как кончик вражеского меча начинает мелко дрожать. А вот это хороший знак. Надо дожимать.       Меняю тактику и вновь атакую Смерча со всей яростью, на которую способен. Он теряется, хотя и пытается этого не показать. Мой меч уже оставил несколько неглубоких порезов на его плечах, боках, бедрах. И все же парень не сдается, обнажает зубы в хищном оскале и рычит во всю мощь свой глотки, умело отводя от себя смертельные удары.       Мне удается основательно его вымотать к моменту финального маневра. Сделав обманный выпад, подныриваю под щит Смерча, полосую лезвием внутреннюю часть бедра, падаю на песок, уходя от контрудара, зажимаю между голеней вторую его ногу и валю противника на спину. Быстро вскакиваю, одним коленом давя ему на грудь, а другим прижимая руку над локтем, направляю острие меча в углубление над ключицей...       ...и теряю дыхание от острой боли.       Некоторое время мы оба в изумлении смотрим друг на друга. Мышцы между ребер судорожно сжимаются, обхватывая холодное лезвие клинка, пронзившего мой левый бок. В глазах темнеет от боли. Пытаюсь сделать вдох — получается лишь отчасти, воздух входит в легкие со свистом, напоминающим стон.       — Сдавайся, — с натугой шепчу на выдохе, стараясь совладать со спазмом, сдавившим ребра.       Пустынный Смерч разрывает зрительную связь и неуверенно косит глазами в сторону своего плеча. Острие меча погружено в его плоть над ключицей почти на два пальца. Стоит мне лишь слегка надавить на меч или просто навалиться сверху, лишившись сознания, — и лезвие перерубит кровеносную жилу. Кровь толчками хлынет наружу, и никакая перевязка в этом месте не сдавит жилу так, чтобы спасти храбреца от неизбежной смерти.       Подобно противнику, я решаюсь взглянуть вниз, на свой бок. Вражеский меч вошел в меня до самой гарды и вышел наружу сзади. Чудо, что я до сих пор еще жив и способен мыслить. Рука Смерча все еще крепко держит рукоять, но вытащить клинок он не сможет, пока я крепко прижимаю его локоть коленом к песку. Рвануть клинок левее, добивая меня, у него не получится: не хватит усилия в пережатой руке, а я в это время успею вонзить свой меч глубже и утащить парня за собой прямо в пекло.       Боль наплывает волнами, но разум на удивление проясняется. Досада жжет похлеще боли. Вот недоумок! Так глупо напороться на меч в одном шаге от победы…       — Сдавайся, — повторяю я, с усилием разжимая зубы. — Ты же видишь, тебе не выжить.       Уголки черного рта вздрагивают, когда Пустынный Смерч вновь встречается со мной взглядом. В его глазах я читаю недоверие. Он уверен: стоит сдаться, и я зарежу его, будто молочного поросенка.       — Сдавайся, и будешь жить, — теряя терпение и жизненные силы, твержу я.       Как долго я смогу протянуть в сознании? Кровь из раны льется не так уж обильно: лезвие запирает сосуды внутри и спасает меня от кровопотери. Но если клинок извлечь…       — Разожми пальцы, — шепчу я сдавленно, стараясь не стонать. — И подними руку вверх. Клянусь, я не убью тебя. Ты мне нужен.       Пустынный Смерч колеблется еще пару мгновений и наконец отпускает рукоять. Не сводя с меня глаз, медленно поднимает руку, признавая поражение. Досадливое жужжание пронзает уши: толпа гудит, словно рой потревоженных пчел. Кажется, в этом гуле не слышно восторгов. Оно и понятно: благородные господа ожидали, что один из нас в муках умрет, роняя кишки на песок… Но мне все равно. Терпеливо дожидаюсь окрика распорядителя и осторожно вынимаю лезвие из ключицы Смерча.       Подбегают рабы, помогают ему встать на ноги. Я жестом отклоняю помощь и поднимаюсь сам. Застрявший во мне меч неприятно отягощает бок, и я стараюсь защитить левую сторону от случайных касаний. Распорядитель смотрит на меня и застрявший во мне меч с подозрением, будто ожидая, что я вот-вот испущу дух, однако все-таки поднимает мою правую руку, дергая так резко, что у меня вновь темнеет в глазах.       Из круга я ухожу сам, слабея с каждым шагом. А за решеткой меня подхватывают чьи-то крепкие руки. Последнее, что я вижу, перед тем как провалиться в кромешную темноту, это озабоченное лицо старика Гидо.

***

      — Вельдана!       Голоса вокруг меня словно плавали в густых сливках, сливаясь в единое гудение и лишь время от времени разделяясь на отрывистые слова.       — Вельдана, ты меня слышишь?       Кажется, это голос Диего. Веки почему-то налились тяжестью и оттого плохо слушаются. В нос ударил резкий запах камфоры, и я со стоном повернула голову, уворачиваясь от него.       — Она приходит в себя, господин, — произносит тихий незнакомый голос. Или знакомый? Кажется, я уже слышала его раньше.       Ах да, Тея. Рабыня дона Вильхельмо, прислуживающая дамам в уборных Арены. Что она делает здесь?       — Вельдана, открой глаза! Ты в порядке?       Не без труда я приподняла тяжелые веки. Лицо Диего, склоненное надо мной, показалось мне неестественно бледным. И теперь до меня доходит, почему я здесь и что произошло.       В порядке? Как я могу быть в порядке, когда Джая убили на моих глазах?       Я тихо заскулила, подтянув согнутые в коленях ноги к животу. Низ живота мерзко тянуло, и я накрыла его ладонью.       — Тебе плохо? Живот болит? — участливо забормотал надо мной Диего, и тут же рявкнул на рабыню так, что я вздрогнула: — Да не стой ты столбом, позови кого-нибудь, моей жене нужен свежий воздух!       — Да, господин.       Наверное, я еще раз лишилась чувств, потому что в следующий раз очнулась уже в карете, которая мерно раскачивалась на мостовой. Моя голова лежала на коленях Диего, а его прохладные ладони не позволяли ей мотаться из стороны в сторону.       — Диего… — застонала я, ощущая неприятную тяжесть внизу живота, и свернулась калачиком на сиденье, подтянув колени к груди.       — Потерпи, Вельдана. Постарайся не двигаться. Я уже послал за доктором Сальвадоре.       — Пусть… его привезут… в поместье…       — Кого? Доктора Сальвадоре? — удивленно поднял брови Диего и взмахнул передо мной надушенным платком. — Ясное дело, его привезут в поместье. Или ты бредишь?       — Джая… Не отдавай… его тело… Вильхельмо…       — Тело? Хорошо, если он умрет, я распоряжусь, чтобы его тело привезли домой…       — Если?.. — в моей душе всколыхнулась невозможная надежда. — Если?.. Так он не…       Неужели Джай жив? Но как это возможно? Я же сама видела, что у него из спины торчал окровавленный меч!       — Этот раб и правда здоров как бык, — усмехнулся Диего, осторожно промакивая испарину с моего лба. — Не поверишь, но он ушел с арены на своих двоих, это с мечом-то в брюхе!       Боже всемилостивый! Неужели это правда?!       — Он… он…       — Не волнуйся, ему помогут. И привезут домой, живым или мертвым. Только не волнуйся, прошу тебя…       В покои меня отнес на руках один из телохранителей — рослый и сильный, как скала. Прикрыв глаза, я на мгновение представила, что меня несет Джай… Однако запах смазывал впечатление — от этого раба терпко пахло мускусом, совсем не похоже на запах Джая.       Живот снова скрутило спазмом, и я охнула, прижимая ладони к корсажу. Едва меня уложили на постель, вокруг суетливо захлопотали служанки. Лей коротко велела Сай принести воды и ароматные растирания, а сама, нахмурившись, взглянула на мои руки, плотно прижатые к животу.       — Болит, госпожа?       — Н-не знаю… То хватает, то отпускает… Что-то не так…       — Кровит?       Лей бесцеремонно задрала ворох моих юбок и осмотрела внутреннюю часть бедер. Я неловко заерзала, пытаясь поправить одежду, чтобы защититься от чужого пытливого взгляда.       — Ничего, пока ничего… — забормотала Лей, слегка успокоившись и поглаживая меня по голове. — Ничего пока не произошло. Лежите спокойно, госпожа, и постарайтесь расслабиться. Ноги вот так, чуть согните в коленях. Дышите глубже, вам нужен свежий воздух. Вы слишком бледны, это нехорошо.       Ласковый тон Лей вселял надежду в то, что и правда ничего страшного не произошло. Если я потеряю Джая, то потерю его ребенка не переживу ни за что в жизни. Я постаралась послушно расслабиться и задышала глубже и ровнее. Лей тем временем ловко расшнуровала корсаж и стянула с меня верхнее платье. Подошедшей Сай велела заварить успокоительных трав.       Дон Сальвадоре прибыл на удивление быстро. Коротко расспросив Лей и Диего о случившемся, он выставил Диего за дверь, а Лей, по моей настоятельной просьбе, позволил остаться. Я схватила ее за руку и держала так крепко, будто от нее зависела моя жизнь.       — Кровотечение есть? — лекарь деловито приподнял подол моей нижней рубашки, но я, вспыхнув, придержала одежду.       — Нет, господин, — поспешила заверить его Лей. — Я проверяла.       — Это хорошо, — складка между черных бровей доктора слегка разгладилась, и он не стал смущать меня дальше. — Прошу вас расслабиться, донна Вельдана, и довериться мне.       Он деликатно положил ладонь мне на живот через ткань рубашки и осторожно прощупал, едва ощутимо надавливая в разных местах.       — Мышцы слишком напряжены. Но пока, похоже, ничего непоправимого не случилось. Вам необходим отдых, донна Вельдана, и желательно долгий крепкий сон. Я напою вас каплями и останусь на некоторое время, чтобы убедиться, что все в порядке. Нервозность будущей матери совершенно ни к чему.       Не выпуская руку Лей, я послушно выпила лекарство и натянула легкое одеяло до самого подбородка.       — С ребенком все будет хорошо? — сонно моргнула я, почему-то ощущая невероятную усталость.       — С ним все будет прекрасно, если вы сей же час прекратите волноваться.       Я посмотрела на Лей, чувствуя, как по вискам скатываются жгучие слезы.       — Джай… прошу… помолись за его жизнь…       Я видела, как шевелились губы Лей, как мягко светились ее глаза, но ответа уже не слышала, мгновенно провалившись то ли в лихорадочное забытье, то ли в спасительный сон.

***

      Если бы кто-нибудь спросил меня, чего я не люблю больше всего на свете, я бы ответил: валяться без дела, выздоравливая после ранений. Гидо заштопал меня добротно, как и всегда, и когда миновал период, которого он опасался, и меня отпустила лихорадка, с его усталого сморщенного лица сошло выражение вечного беспокойства.       — Наверное, твоя мать заговорила тебя от смерти при рождении, — ворчливо произносит он, сняв повязки и осматривая свежие струпья на ранах. — Заживает как на собаке. Мало того, что меч не задел почку, так еще и ребра целы. И никаких тебе внутренних кровотечений, да хоть нагноения!       — Тебя бы порадовало, если бы было наоборот? — выжимаю из себя ухмылку.       — Меня бы порадовало, если бы ты наконец прекратил драться. Тебе тридцать лет, куда тебе тягаться с молодыми?       — Но я победил! — не могу сдержать некоторого самодовольства.       — И снова слег в постель, — ворчит Гидо, смазывая мне раны вонючей мазью. — Благодари Творца, глупый хвастун, за то, что он не покинул тебя на поле боя.       — Я лучше поблагодарю Смерча за ошибку, а тебя за умение исцелять.       — Мальчишка! — гневно сверкает глазами Гидо.       — Ты только что говорил обратное, — напоминаю не без досады. — Как остальные?       — Живы, — коротко отвечает старик, сердито поджав тонкие губы. — Твой побежденный уже вовсю лупит мечом столбы на площадке, а тебе еще лежать и лежать. И как ты только умудряешься так побеждать?       — Может, перейдешь к нам? — интересуюсь вкрадчиво — и уже не в первый раз. — Зачем тебе оставаться у Вильхельмо? Донна Вельдана будет платить тебе не хуже, а работа та же.       Гидо вздыхает, устало потирая виски.       — Не могу. Ты знаешь, сколько жизней зависит от того, насколько и быстро и грамотно лекарь может оказать первую помощь? Вы там, на Арене, рубите друг друга на куски, не имея ни капли жалости. А если Вильхельмо наймет вместо меня не лекаря, а мясника вроде Сальвадоре, у многих парней не останется шансов.       Я недовольно хмурюсь, но не могу не признать, что Гидо прав. Я еще не встречал за годы мытарств на юге лекарей, столь преданных делу, как предан ему этот несгибаемый старик. Что говорить — не раз он и меня собирал по кусочкам, упрямо выдирая из самого преддверия пекла… А чего стоит жизнь бойцового раба, которому на роду написано живописно погибнуть на Арене, в усладу жадных до крови взоров благородных господ?       — Ну что ж, оставлю тебя на попечение этой девушки, Лей. На диво смышленая молодая особа. Не будь она рабыней, из нее могла бы выйти недурная сестра милосердия.       — Мы все могли чего-то стоить, не будь рабами, — недовольно морщусь, когда Гидо вновь спеленывает меня повязками.       — Ах да, чуть не забыл! — спохватывается старик и с сухим щелчком бьет себя ладонью по лбу. — Мне прислали странную записку. И на ней твое имя. Ума не приложу, что это может быть и кто ее написал.       Мое сердце на миг останавливается в странном предчувствии. Выдохнув, я протягиваю руку и хватаю клочок плохо выделанной бумаги, где тонким углем выведены смазанные знаки. Большей частью цифры и символы тайного пиратского шифра. Не без труда понимаю, что означает записка. Дюжина рабов и пять аркебуз по весьма привлекательной цене будут дожидаться меня не дольше месяца в месте, зашифрованном в виде широты и долготы. В координатах цифры переставлены определенным образом — так, чтобы случайно обнаруживший записку свидетель ни за что не догадался об истинном смысле послания. Надеюсь, я сумею правильно растолковать эти цифры.       — Благодарю, — дрожащими пальцами сворачиваю записку и сжимаю в ладони. — Это добрые вести.       — От кого? — тусклые глаза Гидо вспыхивают надеждой. — От твоих родных? Тебя собираются выкупить?       — Нет, — задумчиво качаю головой. — Это послание от старого приятеля. Благодарю, что передал его.       Вскоре Гидо покидает меня в некоторой растерянности, и на его месте появляется Лей. Выполняя распоряжения лекаря, расставляет на столе приготовленные отвары и заставляет выпить один из них.       — Как здоровье госпожи? — интересуюсь будто бы невзначай.       — Улучшается, вопреки твоим стараниям, — глаза дикой кошки вспыхивают недобрым огнем. — Скоро ей разрешат вставать с кровати.       Пропускаю мимо ушей колкий выпад.       — Она все еще злится на меня?       Мне в самом деле важно знать, насколько сердита на меня Вель. Лишь когда я в горячечном бреду узнал, что ей стало плохо во время боя, до меня дошло, какую глупость я совершил. Она могла от волнений потерять сына! Самую большую ценность, которая у меня появилась. Но ведь кто бы мог подумать, что она так разволнуется!       — Сдался ты ей! — раздраженно ворчит Лей, уходя от ответа. Но, призадумавшись, все-таки сообщает: — Не знаю. Она почти все время молчит. Делает вид, будто слушает, когда я ей читаю, а сама думает о своем.       Я пытаюсь представить, о чем может думать Вель, прикованная к постели, и теряюсь в догадках.       Помолчав и взглянув на меня искоса, Лей добавляет:       — Госпожа ежедневно справляется о тебе. А ты о ней. Разумеется, это не мое дело, но… что-то есть между вами, да?       — Ты права. Это не твое дело.       Лей пребольно нажимает пальцами на мои ребра поверх раны и склоняется над моим лицом.       — Мог бы быть и повежливей, злобный боров.       — А ты могла бы быть и поласковей, — с шумом втягиваю воздух, считая звезды в глазах. — И чем ты только полюбилась Зверю, гремучая змея?       — Такому, как ты, этого никогда не понять, — криво усмехается Лей, но оставляет меня в покое. — Госпоже передать что-нибудь?       — Передай, — облизываю потрескавшиеся губы, — передай, что отныне я буду послушен, как ангел. И попроси, чтобы она берегла себя.       Лей брезгливо поджимает губы, подхватывает окровавленные тряпки, служившие мне перевязью, и направляется к выходу.       — Постой, — окликаю ее, перебирая между пальцев грубый обрывок бумаги. — Позови ко мне Зверя.

***

      — Ты как? На вид уже не смахиваешь на свой собственный труп, — подчеркнуто весело скалится Зверь, в то время как его внимательные глаза пытливо ощупывают мое лицо.       Сам он все еще в бинтах и держит раненую руку на перевязи, но хотя бы не приговорен к постели вредным старикашкой Гидо.       — Мой труп еще способен сделать мертвецами других, — самоуверенно фыркаю и приподнимаюсь на локте, кивая в сторону двери. — Что у нас там? Спокойно?       — Да, все в порядке, — поспешно кивает Зверь, но от моего взгляда не ускользает то, как быстро Зверь отводит глаза.       — Эй! — хмурю брови и смотрю на него с подозрением. — Я не заслуживаю правды? Что ты скрываешь?       Зверь косится на меня темными, как маслины, глазами. Вторая пасть нервно подергивается вокруг его настоящего рта.       — Позапрошлой ночью случилась потасовка. Дикобраз перешел черту и задушил Грифа.       Мой язык намертво прилипает к гортани. Я тупо таращусь на Зверя, не в силах поверить в услышанное.       — Об этом… кто-нибудь знает?       — А то как же. Нашелся умник, кликнул стражу, аркебузиры заковали Дикобраза в кандалы, заткнули рот тряпкой и привязали к столбу. А утром доложили господину.       — И что господин?       Зверь судорожно сглатывает и опускает взгляд.       — Дикобраз умирал долго. У всех на виду.       — Адово пламя… я ничего не слышал!       — Ему залили рот воском. Бедняга не мог даже кричать.       — Что происходит? — бездумно скребу пятерней по отросшей щетине. — Как мы дошли до такого?       Мы встречаемся глазами и оба понимаем, как подобное могло случиться. Вспоминаются голодные взгляды, что провожали тонкую фигурку Вийе. Взгляды, которыми бойцы смотрят на Вель. На Лей. На рабынь, что приносят еду.       — Как Изен? — едва шевелю пересохшими губами.       — Хозяйничает, — чуть улыбается Зверь своим мыслям. — Скребет, чистит, моет. Не беспокойся: Жало всегда держит ее и детей под присмотром. Да и у твоих дверей каждую ночь сменяют друг друга двое.       — Это лишнее.       — Не лишнее. Зависть — не лучший союзник. Твое главенство не всем приходится по вкусу.       Его слова заставляют меня задуматься о другом.       — Скверно. Но я позвал тебя не за этим.       Зверь вопросительно приподнимает бровь.       — Ты нужен мне… на свободе.       Теперь обе брови Зверя ползут вверх, причудливо изгибаясь в густом орнаменте татуировок.       — К тебе вернулся жар? Ты бредишь?       — Нет. Слушай.       И я, решившись, рассказываю ему о своем замысле от начала и до конца, без утайки. Недоверие на его лице сменяется изумлением, а затем — почти благоговейным страхом.       — Ты безумец, Вепрь…       — Я это уже слышал, и не раз. Теперь скажи мне, готов ли ты разделить мое безумие.       Зверь судорожно сглатывает, не сводя с меня глаз.       — Но… почему я?       — А кому еще я мог бы доверять, как самому себе?       — Ну… например, Жало? Ведь он страстно желает свободы, отчего бы тебе не отпустить его? Он сделает для тебя все, что угодно…       — Нет. Все естество Жала сосредоточено на его семье. Получив свободу, он вскоре забудет о нас. А нам могут потребоваться месяцы, а может, и годы. Мне нужна истинная преданность. Ты можешь подумать и сделать выбор, но думай не слишком долго.       — Мне нечего думать, — чуть слышно заявляет Зверь. — Я готов. Но… как ты скажешь об этом госпоже? Ведь она наверняка поинтересуется, почему ты просишь отпустить именно меня, а не кого-то другого?       — Это и в самом деле непросто, — признаю я, неосознанно потирая раненый бок. — Вель почти наверняка сделает так, как я попрошу, но она не сможет объяснить это мужу. Ведь ты, без всяких сомнений, лучший боец среди наших. И приносишь господам хорошие деньги.       Зверь вопросительно смотрит мне в рот, будто оттуда должно выглянуть не что иное, как их халиссийское божество.       — Но у меня есть план. И он должен сработать.       Зверь остается у меня до самого вечера. Мы говорим обо всем, начистоту, обсуждая будущее в мельчайших подробностях. И лишь в конце, собираясь уходить, он неуверенно бросает:       — Как думаешь, если все получится, госпожа отпустит со мной Лей?       Его вопрос ранит меня сильнее, чем сумел ранить меч Пустынного Смерча.       — Хаб… Госпожа, разумеется, захочет ее отпустить, ее даже не придется просить. Однако… Лей не место рядом с тобой. По крайней мере, до дня перемен.       Зверь меняется в лице. В его глазах отражается неверие, боль от предательства, закипающий гнев.       — Но… почему?!       — Сам посуди, — утомленно растираю потяжелевшие веки. — Она — женщина. Тебе придется объяснять ей, почему ты держишь рабов, почему столько, почему ты обучаешь их стрелять. И даже если ты попросишь ее держать язык за зубами… Хаб, подумай еще раз: нам могут потребоваться годы. Если она сболтнет об этом хотя бы одной живой душе…       — Я понял, — с натугой выдыхает Зверь.       — Это не навсегда, — спешу заверить я. — Если она действительно любит тебя, то дождется. Кроме того, ты сможешь видеться с ней, когда будешь наведываться в Кастаделлу.       — Нет, ты не безумец, Вепрь, — задумчиво произносит Зверь. — Ты сам дьявол. И будь я проклят, если ты не добьешься своего. Или не утащишь нас всех с собой в пекло.