Рай с привкусом тлена

      Комната, казалось, плавилась от нестерпимой жары. А в комнате, словно кусок сбитого сливочного масла в печи, плавилась я. Опахала из павлиньих перьев, с помощью которых домашние рабыни с утра до ночи усердно создавали надо мной подобие ветерка, мало спасали: мое грузное, неповоротливое тело неизменно покрывалось испариной. Я заерзала, тщетно пытаясь отлепить от взмокших бедер тонкую ткань рубашки.       — Полежите неподвижно, донна Адальяро, — строго нахмурился дон Сальвадоре. — Я хочу услышать ваше сердцебиение в состоянии покоя.       — Шутите? — глубоко вздохнула я и отерла лоб смятым носовым платком. — Я и так только и делаю, что все время лежу.       — Весьма вам сочувствую, донна. И все же, сделайте милость, расслабьтесь и дышите спокойно.       Сухощавая рука доктора мягко коснулась моего запястья. Он внимательно прослушал биение крови в едва заметной жилке, после чего несколько раз приложил к моему животу небольшую костяную трубочку, расширявшуюся с одного конца. Малыш недовольно завертелся внутри и пнул трубочку пяткой. Впрочем, это мог быть и кулачок — если внутри и в самом деле мальчик. Я усмехнулась. Сын, достойный своего отца.       — С ребенком все в порядке, — чинно отпрянув, вынес вердикт дон Сальвадоре.       — Он все время пинается, — пожаловалась я и, наконец повернувшись на бок, потерла поясницу.       Лей немедленно села на край кровати и принялась мягко растирать мне спину.       — Просится на белый свет, — глубокомысленно заметил доктор, укладывая трубочку и белые перчатки в лекарский ларец. — Время подходит, уж недолго осталось. Вы хорошо потрудились, выполняя мои рекомендации, теперь осталось только благополучно разродиться.       Лей возмущенно фыркнула за моей спиной, но тут же сделала вид, что поперхнулась и закашлялась.       — И… теперь мне можно вставать? — я с надеждой посмотрела на дона Сальвадоре.       В течение нескольких месяцев после несчастного случая, когда на Джая было совершено покушение, а я едва не потеряла дитя, мне запрещали не то что гулять по поместью, но даже вставать с кровати. Запрет я, разумеется, нарушала, время от времени измеряя неторопливыми шагами комнату — под чутким надзором Лей, — однако чувствовала себя запертой в тюрьме узницей, не имея возможности выйти за ее пределы. Казалось, еще немного — и я вовсе разучусь ходить.       — Думаю, можно, — тонкие губы лекаря тронула едва заметная улыбка. — Как начнутся схватки, немедленно посылайте за мной. А теперь позвольте откланяться, донна Вельдана.       — Старый гусь! — зашипела вслед Лей, едва за доном Сальвадоре закрылась дверь. — Много он понимает! На сносях вредно лежать, ребенок может задохнуться, если кровь матери застоится без движения! И вот что, госпожа. Не доверяю я этому сушеному стручку. Как вспомню, что он лечил вас кровопусканием — подумать только! Да он едва не уморил вас тогда!       — Но ведь это… подействовало, — я глубоко вздохнула, но все равно не насытилась воздухом — такое в последнее время случалось часто.       — Глупости! — черные глаза Лей сверкнули гневом. — Подействовали травы, которые я вам заваривала. Они укрепили ваше лоно, да заодно и внутренний дух. И — послушайте мое слово, госпожа! — не надо звать этого надутого гуся, как начнутся схватки! Негоже мужчине быть возле роженицы, не к добру это! Поверьте мне на слово, я справлюсь сама.       Несмотря на некоторое волнение перед приближающимся событием, от слов Лей я почувствовала облегчение. Я и сама не слишком-то жаловала дона Сальвадоре, давно подозревая, что похвальбы в нем куда больше, чем лекарских умений.       — В самом деле? Где ты могла этому научиться?       — В борделе, где же еще, — Лей неприязненно покосилась на девушек-рабынь с опахалами, которые с опаской поглядывали на нее. — Дети там являлись на свет не столь уж редко.       Я помрачнела, задумавшись над судьбой тех несчастных детей. Едва ли им позволяли надолго оставаться рядом с матерями. Их судьбой наверняка стали невольничьи рынки — сразу после тепла материнской груди…       — Лей, — воспользовавшись позволением, я неуклюже сползла с кровати и оперлась на предплечье служанки. — Помоги мне вымыться и одеться! Раз я теперь свободна, то хочу пройтись. Прямо сейчас.       — С удовольствием, госпожа, — улыбнулась Лей, сверкнув крепкими белыми зубами. — Желаете погулять по саду?       — Нет, хочу к морю. Уверена, воздух на берегу куда свежее, чем здесь, в этой душной комнате, а в саду ветер путается в листьях и сразу гаснет.       Спуститься по лестнице оказалось непросто, с таким-то животом. Но Лей крепко держала меня за руку, помогая делать шаг за шагом. На веранде я столкнулась с Изабель — вероятно, она только что проводила почтенного гостя и возвращалась в прохладу мраморных стен гостиной.       — Вельдана? — она изобразила участливую улыбку. — Куда-то собралась?       — Да, на прогулку, к морю. Доктор разрешил, — воинственно насупилась я.       Цепко оглядев и меня, и стоящую рядом Лей, Изабель согласно кивнула и взяла меня под руку.       — Да, знаю, дон Сальвадоре говорил мне. Позволь же и мне прогуляться с тобой. Давненько я не выбиралась на набережную.       Я скисла. Скосив глаза на Лей, уловила легкое, словно извиняющееся, движение ее плеч. Придется ей сопровождать меня, идя на полшага позади — как и подобает служанке в присутствии благородных дам.       Прогулка, тем не менее, пошла мне на пользу. Морской бриз весело растрепал волосы, остудил лицо и наполнил легкие свежестью: наконец-то я сумела надышаться вволю, после долгого душного заточения. Вопреки ворчанию Изабель, я даже спустилась к самому берегу, разулась и прошлась по кромке воды босиком, с удовольствием ощущая под ступнями тугой спрессованный песок и то, как вода смывает усталость с ног, отвыкших от долгих прогулок.       К возвращению в поместье мои коленки уже изрядно тряслись, однако я чувствовала себя счастливой. Правда, для полного счастья мне не хватало кое-чего важного…       Сегодня удача определенно улыбалась мне. Изабель, надышавшись вместе со мной морским воздухом, во время обеда с трудом сдерживала зевки, и вскоре ушла отдыхать в свои покои. Бдительная Лей сообщила, что Хорхе укатил на торги — следовало сбыть крупную партию винограда, что в изобилии дозревал на отягощенных богатыми лозами склонах. Самое время было наведаться к Джаю, разлука с которым мучила меня столько месяцев…

***

      Вель.       Имя стучит в висках, бьется в груди, перекатывается на языке, маревом проходит перед глазами. Мне удается увидеть ее лишь мельком: невысокая фигурка в длинном платье без кринолинов, что шла медленно, почти скрытая от моих глаз служанкой и стражем, от ворот до конторы. Не дожидаясь распоряжений, с бешено колотящимся сердцем иду к бочкам, чтобы смыть с себя пот и песок и наспех переодеться. Перед тем, как на меня надевают оковы, привычным жестом потираю широкий шрам в том месте, куда ударил нож. И стараюсь держать голову ровно. Это трудно: края разрубленных сухожилий, заживая, стянули мышцы и слегка перекосили шею.       Удар не достиг цели и не рассек сонную артерию, сказал потом Гидо — благодаря моей невероятной удачливости. Но я и сейчас думаю, что дело тут не в удачливости, а в чувстве самосохранения, появившемся за годы жизни в постоянной опасности. Помню, что успел дернуться, а дальше… Как бы ни пытался восстановить в памяти ту злополучную ночь, выходило плохо. Удар, изумление, падение — и кровь на собственной ладони, перехватившей лезвие занесенного вновь ножа. Убийце, чье лицо скрыл холщовый мешок с прорезями для глаз, не удалось меня добить. Грохот падения привлек дозорных снаружи — и нападавший молнией выскочил в окно, я успел лишь углядеть краем глаза голую спину.       Его не нашли. Слишком долго возились со мной, пытаясь закрыть дыру в шее, слишком долго суетились, посылая за стариком Гидо, и к тому времени, как рабов среди ночи вытащили из бараков и провели досмотр, все оказались на месте — и без следов крови на руках.       Допросы длились несколько дней — ровно столько, сколько Гидо боролся за мою жизнь. Нескольких человек показательно выпороли, но казнить кого-либо господин Адальяро не осмелился, справедливо опасаясь бунта.       И я ему благодарен. Теперь я внимательно наблюдаю за каждым.       Гидо помог лишь одним: предположением, что нападавший высок, почти как я. Будь он ниже, не смог бы нанести такого удара. Это знание я оставил при себе, все последующие недели и месяцы наблюдая за собратьями.       Дюжина человек. Один из них пытался меня убить. Однажды я его найду.       Тычок аркебузы меж лопаток приводит меня в чувство. Переступаю порог конторы — и моргаю, пытаясь привыкнуть к мягкому полумраку после яркости солнечного дня.       — Госпожа, — раздается голос Лей, который я едва способен услышать из-за шума крови в ушах, — вот… я позволила себе…       Светловолосая голова склоняется над смуглой ладонью.       — Ох… как тебе удалось?.. — бледные пальцы касаются раскрытой ладони и неуверенно берут тронутый ржавчиной ключ.       — У меня много талантов, — улыбается Лей. — Вы желаете?..       — Ну разумеется. Благодарю тебя, милая.       Лей тенью проскальзывает мне за спину, почти бесшумно поворачивает ключ в оковах и на удивление ловко избавляет меня от них. И правда, как ей удалось?..       — Я побуду снаружи, — слышится из-за спины ее голос. — Понадоблюсь — позовите.       — Конечно, Лей, — другой голос, манящий и родной, выбивает из головы последние мысли.       Дверь за спиной закрывается, а я все еще стою у порога, не в состоянии сдвинуться с места, и лишь жадно ощупываю взглядом фигурку Вель. Лицо бледнее, чем обычно, — или я уже просто забыл, как она выглядит? Глаза кажутся большими из-за нездоровых голубоватых теней под ними, но на угловатых ранее скулах появилась непривычная, уютная мягкость. Черты лица приобрели округлость линий, прежде скрадываемых худобой. На шее под тонкой кожей пульсирует жилка, а вот рассмотреть плечи мешает платье, наглухо застегнутое до самого ворота. Платье скроено по северной моде — слишком скромное по южным меркам, — без пышных юбок и тугих корсетов, подчеркивающих соблазнительность груди.       Ну да, какие уж тут корсеты. Огромный живот смотрится чужеродно в этой знакомой до боли фигуре. Но отчего-то он не вызывает раздражения, и желание ее обнять становится непреодолимым.       — Здравствуй, Джай, — произносит она тихо. — Я так рада, что ты выжил. Прости, что не приходила…       Вглядывается в меня широко распахнутыми глазами, где таится тревога. Наконец обретаю способность двигаться и шагаю навстречу, уничтожаю разделяющее нас расстояние, аккуратно сгребаю ее в объятия и прижимаю к себе.       И лишь тогда понимаю, что все это время не дышал. Выдыхаю ей в волосы над ухом, ощущая головокружение:       — Вель. Я все знаю. И ты меня прости.       Раздутый живот мешает ощутить вожделенное тело целиком: я боюсь прижать его слишком сильно и сдерживаюсь изо всех сил. А губы уже вспоминают — нежный висок с едва заметным бисером испарины, изящную форму ушной раковины, мягкую мочку, трогательную впадинку на шее под ухом, линию челюсти. Ее руки ложатся мне на плечи, и я вздрагиваю от удовольствия; терпким медом разливается внутри меня желание.       Вель чуть поворачивает лицо, и кончик моего носа скользит по ее скуле, наши губы встречаются, словно их тянет друг к другу неведомая сила. Не понимаю, что со мной. Спина взмокла от напряжения, от борьбы с порывом стиснуть женское тело до хруста в ребрах. Вместо этого осторожно целую мягкие губы, провожу ладонью по спине, погружаю пальцы в чуть влажные волосы на затылке. В паху становится тесно, но из меня почему-то льется только нежность, только желание прикасаться — легко, бережно, чтобы не разрушить нереальную хрупкость. Наш странный поцелуй еще никогда не был столь целомудренным: я просто трогаю слегка раскрытые губы своими, прослеживая контур ее рта едва ощутимыми касаниями, а она время от времени прихватывает то одну, то другую мою губу, словно боится не получить от меня необходимой ей ласки. Решаюсь слегка усилить нажим, обвожу языком внутреннюю сторону ее рта, а она пьет мою нежность уже не таясь. Кажется, мы целуемся так целую вечность, как пара подростков на заднем дворе церковной школы, но мне все еще мало. Обхватываю бледное лицо ладонями и целую каждый дюйм ее кожи: чистый, словно фарфоровый, лоб, шелк светлых бровей, тонкие синеватые веки с трепещущими ресницами, выступающие скулы и мягкость щек. Легким движением побуждаю ее запрокинуть голову и с наслаждением покрываю поцелуями нежную шею от подбородка до ямки у основания ключиц, ниже которой лишь край раздражающего платья. С наслаждением вдыхаю аромат — такой родной, такой волнующий, чистый и как-то неуловимо изменившийся, словно вместо душистых масел в ее ванну добавили топленое молоко.       Запах матери.       Спрятав лицо у нее на груди, шумно выдыхаю. Рука сама ложится ей на поясницу, а пальцы другой руки осторожно прикасаются к выпуклому животу, несмело скользят то выше, то ниже. Ее ладони обхватывают мою шею, локти ложатся на плечи, и мы замираем на миг в тесном, но бережном объятии.       В голове так много вопросов, но я не знаю, какой задать первым. С губ внезапно срывается жалобное:       — Как долго я тебя не видел.       — Я не могла прийти, — оправдывается Вель, щекоча дыханием волоски у меня за ухом. — Я столько месяцев провела в кровати… Доктор запрещал мне даже гулять по комнате!       — Знаю, все знаю. Лей говорила мне. Но сейчас ты пришла… Доктор разрешил?       Дышу ею — ровно, размеренно, хотя напряжение в бедрах никуда не ушло. Пальцы сами собой ощупывают ее поясницу сквозь плотную ткань платья.       — Дон Сальвадоре сказал, что теперь угроза миновала. А Лей сердилась, что я так много времени провела без движения. Теперь велит гулять как можно больше.       Не хочу думать ни о лекарях, ни о Лей, ни о ком-то другом, когда Вель так близко, что я могу ощущать ее запах, тепло ее тела, учащенное биение сердца, легкое дыхание на своей макушке.       — Джай, — невесомое объятие будто бы становится сильнее.       — М-м-м?       Не хочется поднимать голову — так бы и умер здесь, у нее на груди, слушая, как зарождается где-то в ее глубинах тихий голос.       — Ты скучал по мне?       — М-м-м? — мычу удивленно, не понимая смысла ее вопроса и не зная, что ответить.       Все эти мучительно долгие месяцы без нее меня словно что-то грызло внутри, не давало вздохнуть полной грудью, давило на плечи. Появилась она — и все встало на свои места, мне хорошо и спокойно, только не хочется, чтобы уходила. Да, пожалуй, это так и называется.       — Да. Конечно. Скучал.       Она приподнимает голову и медленно проводит пальцами по затянувшемуся шраму на моей шее.       — Я так боялась тебя потерять.       — Тебе нельзя бояться. Поверь, я способен о себе позаботиться…       Перехватываю ее руку и целую подушечки пальцев — одну за другой. Вель, в свою очередь, ловит мою руку, раскрывает ее и, нахмурившись, разглядывает побелевшие рубцы на ладони. Приникает к ним губами и закрывает глаза.       Громкий крик чайки за окном заставляет нас обоих вздрогнуть. Вель высвобождается из моих объятий, и я с неохотой отпускаю ее. Насупившись — откуда ж ты взялась, наглая крикливая тварь? — наблюдаю, как Вель подходит к окну, опирается ладонями на подоконник и выглядывает наружу. Я сейчас не способен находиться вдали от нее, иду следом, словно привязанный невидимой цепью, и обнимаю ее со спины. Ладони ложатся на огромный живот, и в этот миг ощущаю слабый толчок изнутри. Замираю в потрясении.       — Дитя проснулось, — в ее голосе слышится улыбка.       Чувствую себя странно: будто между нами двоими в комнате появился кто-то третий. Убираю руку с ее живота, но она поспешно накрывает ее своей, направляет чуть ниже. О да, здесь толчки заметно сильнее.       — Тебе не больно? — растерянно спрашиваю.       — Нет. Только поясницу все время ломит, — тихо, бесхитростно, по-детски искренне жалуется она.       Я перемещаю руки ей на спину и осторожно надавливаю пальцами вдоль позвоночника. И еще. И еще. Она едва слышно постанывает, и мне очень хочется снять с нее платье, ощутить под пальцами гладкость упругой кожи. Но нельзя: дверь не заперта… хотя кто бы осмелился войти сюда без стука?       Чувствую усилившееся напряжение в паху. Еще немного — и там зазвенит от неутоленного желания, но мне стыдно за собственные непотребные мысли. Позволяю себе лишь расстегнуть верхние пуговицы ее платья, оголить слегка округлившееся плечо и прижаться к нему губами. Все, что я могу для нее сделать, — это старательно размять поясницу сквозь мешающую ткань одежды. Там, где женское бремя наверняка причиняет ей боль. Заботиться о том, чтобы хорошо было ей, а не о том, как удовлетворить собственную похоть.       Но кожа ее плеча так нежна, что я не могу оторваться, покрывая ее поцелуями. Вначале несмелыми и отрывистыми, затем жадными и влажными. Ее тихие стоны затмевают разум. Она слегка наклоняется, и мне теперь стоит больших усилий сосредотачиваться на движениях рук, а не на своем буйном воображении.       Сам не замечаю, как прижимаюсь бедрами к ее бедру, как руки сползают ниже, и…       — Ты правда скучал по мне? — внезапно спрашивает она, и я вновь сбит с толку. — Или просто… по этому всему…       — Что? — выдыхаю ей в шею, целую каждый выступающий позвонок. — Что ты имеешь в виду?       — Чего ты хочешь сейчас? — задает она новый вопрос.       Не уверен, что понимаю ее правильно. Отвечаю осторожно, но правдиво:       — Тебя.       Она отстраняется, и я внутренним чутьем ощущаю ее обиду. Да что, гори оно все огнем, опять я сделал не так?       Не даю ей отойти, разворачиваю лицом к себе и придерживаю за плечи. Вглядываюсь в погрустневшее лицо, пока она пытается отвести глаза. Осторожно беру пальцами за подбородок и заставляю смотреть на себя. Затем вновь обнимаю ладонями ее лицо и шепчу умоляюще:       — Вель, прошу тебя, не вздумай расстраиваться. Я сказал это не для того, чтобы… ну, не для того, о чем ты подумала. Я не такой уж недоумок, я знаю, что тебе сейчас не хочется и нельзя. Но я…       — Ты ни разу не сказал, что любишь меня, — она обиженно выпячивает губы, и меня так и подмывает их поцеловать.       Ее слова проникают в сознание не сразу. Но когда проникают, я радуюсь: теперь мне есть что ответить.       — Я люблю. Люблю. Ты ведь всегда это знала.       — Но ты не говорил, пока я сама не сказала…       — Всемилостивый боже, Вель! — слышу собственный стон и подхватываю ее на руки.       Несу свою женщину, которая слабо сопротивляется, к широкому креслу, и сажусь в него сам, устраивая ее у себя на коленях. Прижимаю к себе, чувствую животом ее непривычно большой и упругий живот, успокаивающе поглаживаю спину.       — Если тебе нужны слова, я буду говорить их всякий раз. Но неужели ты не чувствуешь этого без слов?       — Не знаю, — капризно хнычет она. — Ничего не знаю. Я запуталась и теперь не могу понять, кто я для тебя.       — Ты моя госпожа и госпожа моего сердца, — к счастью, на ум приходят слащавые слова из давно прочитанных книг. — И всегда останешься ею.       Она будто бы расслабляется, и я склоняю ее голову себе на плечо. Неспешно расстегиваю оставшиеся пуговицы, оголяя узкую спину, слегка расплывшуюся в талии, и старательно прощупываю пальцами позвонки, лопатки, ребра, разминаю плечи и растираю поясницу. Долго, очень долго. Она позволяет мне дышать ею, запахом ее волос, кожи, витающего в воздухе близкого материнства. Стараюсь не думать о том, как я хочу ее, но в то время как одна ладонь скользит по обнаженной спине от верха до низа, вторая уже забралась под юбку и гладит колено, голень, бедро.       — Джай, — шепчет она мне в плечо, и от ее теплого дыхания волоски на спине встают дыбом. — Мне страшно.       — Чего ты боишься, родная?       — Всего. Скоро ребенок родится… Что будет дальше? Что будет с нами?       — Все будет хорошо, — не способный мыслить связно, отвечаю я, целуя растрепавшиеся волосы на ее макушке. — Все будет хорошо, Вель.       Тихое счастье длится долго, но не бесконечно.       — Мне пора идти, — развеивая сонную полудрему, говорит Вель и пытается отстраниться. — Скоро проснется Изабель, да и Диего вот-вот может вернуться. В последнее время он старается приезжать из Сената пораньше.       — Мы так и не поговорили, — вспоминаю я запоздало. — Ты ведь пришла, чтобы обсудить дела?       — Чтобы увидеться с тобой, — признается она, целует меня в щеку. — И убедиться, что ты вправду жив.       Сердце радостно замирает, но ненадолго: безжалостно поерзав у меня на коленях, Вель поворачивается спиной.       — Застегнешь мне платье? Ох, и волосы совсем растрепались, что подумает Лей…       — Плевать мне, что она подумает, — напоследок утыкаюсь носом между голых лопаток, целую выступающие под кожей позвонки и тяжело вздыхаю перед тем, как застегнуть треклятые пуговицы. — Ты придешь завтра?       — Постараюсь. Если никто не будет следить за мной. Ты ведь знаешь…       — Знаю. Все волнуются. Ты едва не потеряла дитя.       Вздохнув, Вель поднимается, но вдруг вновь садится мне на колено, обнимает за шею и порывисто целует в губы.       — Будь осторожен.       — Ты тоже. Прошу, береги себя и дитя. Я буду ждать тебя завтра.       Но завтра она не приходит. Не приходит и послезавтра.       А в субботу, гораздо позже, чем обычно перед поездкой на Арену, в контору меня вызывает Диего Адальяро.

***

      Я стою перед ним — без оков, что удивительно, — и с нарастающей тревогой наблюдаю за тем, как он нервно расхаживает из стороны в сторону, чеканя шаг каблуками, и похлопывает хлыстом по голенищу сапога. Его губы сжаты в тонкую нить, на скулах ходуном ходят желваки, кадык дергается, будто в горле красавчика застрял ком.       — Что?.. — не выдерживаю, чувствуя, как по позвоночнику стекает холодный пот. — Что?..       — Ты! — смуглое лицо превращается в гримасу ненависти, черные глаза впиваются в меня раскаленными углями. — Это ты виноват!       — В чем?.. — сглатываю я, и сердце мигом проваливается в желудок.       — Это твоя вина! — кричит мне в лицо красавчик, брызгая слюной.       У меня темнеет в глазах.       — Она… жива?!       Тонкие губы искажает злая усмешка.       — «Она»? «Она»?! Не «она», а госпожа, бесстыжий ты ублюдок!       Как же хочется встряхнуть его как следует, чтобы ответил на вопрос! Но я лишь с силой стискиваю зубы, пытаясь сохранить самообладание.       — Простите, господин. Госпожа жива?       Он швыряет хлыст в сторону, хватает меня за грудки и с силой отпихивает к стене. Плечи больно бьются о деревянные доски. Мне кажется, что еще немного — и я сойду с ума.       — Ни на что не способен! — кричит он, сшибая со стола глиняный кувшин, и тот с грохотом разлетается на осколки. — Так и знал, что ты ни на что не способен!       — Ради всего святого, господин! — рычу я, чувствуя, как меня трясет. — Что случилось?       — Ты! — он вновь кидается ко мне, словно раненый зверь, и тычет в лицо аристократически длинным пальцем. — Ничтожество! Столько времени! Столько усилий!..       — Госпожа…       — Она должна была родить мне сына! — орет он во все горло, и тут же осекается, злобно покосившись на закрытую дверь. — А что в итоге?       — Что?..       — Ты больше не прикоснешься к ней! — шипит он, вновь хватая меня за грудки и пытаясь вытрясти из меня душу. — Богом клянусь, ты больше не прикоснешься к ней и пальцем!       Из моего горла вырывается стон облегчения. Значит, жива…       Но что стряслось, дери его дьявол?!       — Что с ребенком?       — Заткнись! — он с силой встряхивает меня, так, что затылок бьется о стену.— Заткнись, или я тебя убью!       — Он жив?..       — Он? Он?! Как бы не так! Это она! Девчонка!!! — кричит он, и тут же сбивается на ядовитое шипение: — Вы оба ни на что не способны! Но нет, я больше не повторю такой ошибки! Конец ее капризам и истерикам! Я устал ей потакать! Теперь она будет делать, что я велю! А ты — не единственный, кто может тыкать в нее членом!       — Что?! — Теперь меня трясет от ярости. — Только посмей ее принудить!       — И кто мне запретит, ты?! — его губы издевательски кривятся прямо перед моим лицом. — Вонючий раб! Ты — никто! Грязь под моими ногами! Она ляжет с тем, с кем я велю!..       — Черта с два! — рычу я в ответ и бросаюсь на него, судорожно смыкая руки на его горле. — Черта с два ты ее заставишь!       От неожиданности он дико выпучивает глаза и пытается отодрать мои пальцы от своей глотки. Обезумевший, я тесню его к двери, понимая, что никакая сила не заставит меня сейчас разжать руки.       Из его горла вырывается хрип — но разум, увы, покинул меня, а не его. Сквозь шум крови в ушах слышу два громких удара в дверь — каблуком сапога. А в следующий миг раздается звон клинка — и висок взрывается болью.       От оглушающего удара гарды я трезвею, и тут же оказываюсь на полу, скрученный чьими-то безжалостными руками.       — Он поднял руку на господина, — хрипит красавчик, но я не вижу его лица: меня впечатали лицом в пол. — К столбу его, немедленно.       Мир переворачивается несколько раз, пока меня с грубыми пинками и тычками волокут наружу. Будто во сне ощущаю, как с меня рывками сдирают одежду, раздевая донага, слышу — не разбирая слов — гневные окрики господина. Мгновением позже удар под колени сбивает меня с ног прямо на камни. Еще рывок — и меня, будто куль с трухой, перекидывают через колоду, а запястья, вытянув вперед, привязывают к столбу. Меня передергивает от гнева и отвращения к самому себе — в унизительной позе, развернутый задом к кругу площадки, на виду у всех, жду наказания.       — Дай сюда, я сам! — властно командует господин.       Плеть со свистом рассекает воздух, и я чувствую обжигающую боль на бедрах.       В голове бьется омерзительная мысль — почему не убил? Он должен был убить меня, выдернув из суставов конечности, выпотрошив на глазах у всех, ведь я поднял на хозяина руку! Следующий удар приносит новую боль, но, как ни странно, приводит мысли в порядок.       Недоумок! Щенок Адальяро прав: я сам виноват. Что мне стоило сдержать свой язык и руки? Проявить раболепие? Разве и в самом деле от моих слов что-либо зависело? Он ведь и правда может сделать с Вель что захочет — по праву мужа, — но не сразу же после родов! Даже зверь дал бы женщине время оправиться… а за это время мы бы что-нибудь придумали — я бы что-нибудь придумал!       Что теперь? Как я могу ей помочь?       Недоумок!       Удар обрушивается за ударом; злобный ублюдок определенно хочет больше унизить, чем причинить мне боль: спине почти не достается, зато зад уже полыхает огнем. Наказание, достойное глупого мальчишки, но не мужа.       Тело раз за разом каменеет, ожидая удара; с лица градом катится пот. Пытаюсь вжать разгоряченный лоб в плечо и закусываю губу, чтобы не застонать. По бедрам тоже сползают капли: но это едва ли пот, ведь кожа наверняка уже разорвана в клочья.       Будь ты проклят, Диего Адальяро. Придет день, и я отомщу тебе за все свои унижения. За несвободу. За боль и кровь. За слезы твоей жены.       Вель.       Ее образ вспыхивает в сознании и, несмотря ни на что, приносит облегчение.       Она жива.       Но ребенок…       Лишь теперь, содрогаясь под градом жестоких ударов, я, наконец, ощущаю горькое разочарование — наверное, такое же, какое ощутил Диего Адальяро, узнав о рождении дочери.       Так много времени впустую! Нужен еще как минимум год, а может, и больше…       От этого жгучего осознания хочется выть в голос. Вот только чем это поможет?       Дьявол знает, сколько времени я пребываю в тупом оцепенении, уже не чувствуя ни боли, ни стыда, ни отчаяния. Лишь когда рука сенатора Адальяро утомляется, меня отвязывают от позорного столба и вздергивают на подгибающиеся ноги. Я окидываю мрачным взглядом застывшие в немом ужасе лица своих собратьев.       И только на одном из лиц вижу тень злорадной усмешки.

***

      — Она красивая, правда? — спросила я, не сдерживая счастливой улыбки.       — Да, госпожа, — улыбнулась в ответ Лей. — Славная крошка.       Я нежно тронула маленькую круглую щечку, и малышка тут же повернула голову в сторону прикосновения, во сне зачмокав крохотными розовыми губками.       — Изабель недовольна, — вздохнула я, вспоминая недавний визит свекрови.       На ее каменном лице не промелькнуло и тени улыбки, когда она смотрела на мою новорожденную дочь. «Не стоит ее баловать, я пришлю к тебе кормилицу», — вот и все, что она изволила вымолвить, брезгливо наблюдая за тем, как я прикладываю хнычущего ребенка к груди. Я ответила резко — пожалуй, излишне резко, — что не нуждаюсь ни в каких кормилицах, и лишь крепче прижала к себе драгоценный сверток. Фыркнув, Изабель удалилась, оставив меня наедине с дочерью и чувством вины. Я знала, что виновата во многом. Что усердно скрывала весь день тот факт, что у меня начались схватки. Что следующей ночью, сгибаясь пополам от боли и хватаясь за руку Лей, пыталась задушить в себе крики — чтобы не перебудить весь дом. Что доктору Сальвадоре, чьему мнению так доверяла Изабель и совсем не доверяла Лей, следующим утром осталось лишь сделать запись о появлении на свет сенаторской дочери.       А еще я была виновата в том, что родила не долгожданного наследника рода Адальяро, а всего лишь девочку.       — Она привыкнет, — утешила меня Лей. — Дайте ей время, госпожа. Уж попомните мои слова — эта крошка еще заставит себя полюбить.       Я провела языком по пересохшим губам.       — Диего… дома?       Прошло уже почти двое суток с того дня, как я благополучно разрешилась от бремени, а Диего все еще не приходил. Не захотел повидать ни меня, ни ребенка, которому даст свое имя. За эти два дня я чего только не передумала! Прошлой ночью, задремав ненадолго, я с криком проснулась от кошмара: мне приснилось, будто Диего обвинил меня в измене и собрался продать мое дитя в рабство…       — Да, госпожа, — кивнула Лей, избегая смотреть мне в глаза. — Он справлялся о вас.       — Справлялся, — повторила я бездумно, укачивая на руках спящее дитя. — И это все.       — Он… не хочет… беспокоить…       Я видела, что Лей с усилием подбирает слова, и махнула рукой.       — Не надо. Я понимаю.       Лей деликатно промолчала. Внутренне решившись, я заговорила вновь:       — Могу я тебя попросить? Скажи, пожалуйста, Джаю, что я… что мы…       — Я скажу, госпожа, — улыбнулась она одними губами. — Не волнуйтесь. А теперь я положу малышку в кроватку, а вы вздремните. Вам нужно больше отдыхать.       Короткий сон помог мне немного восстановить силы, а после Лей принесла мне теплого чаю с молоком. Голода я не чувствовала, а вот жажду — постоянно. Впрочем, за своими заботами о малышке я не всегда замечала и жажду.       Когда небо за окном окрасилось в закатные тона, дверь в мою спальню открылась, и на пороге появился Диего. Я инстинктивно прижала к себе спящего ребенка, вглядываясь в осунувшееся, бесстрастное лицо мужа.       — Здравствуй.       — Здравствуй, Вельдана.       Мне показалось, что губы он разжал с немалым усилием. Я опустила глаза, не зная, что еще сказать.       — Как ты себя чувствуешь? — выдержав паузу, осведомился он — совершенно чужим голосом.       — Хорошо. А ты?       Он невесело хмыкнул. Что ж, неловкую ситуацию лучше разрешить сразу.       — Ты расстроен, — вздохнула я, посмотрев ему в глаза.       Его точеные скулы задвигались, а губы сжались до белизны.       — Нисколько.       — Я знаю, ты ожидал сына. Но я…       — Ничего. Ты еще родишь мальчика. Нам некуда спешить.       Я выдохнула с некоторым облегчением. Значит, он не так уж и сердится. И значит, совсем скоро я снова увижу Джая…       Диего меж тем шагнул ближе и перевел взгляд на крохотный сверток, зашевелившийся у меня в руках. Преодолевая неосознанный страх, я заставила себя развернуть девочку так, чтобы Диего мог ее увидеть. Робко взглянув на него, я понадеялась увидеть улыбку, но… мне показалось, что его передернуло. И уж точно не от умиления.       — Она совсем на меня не похожа.       — Но, Диего… — сглотнув, я удивленно посмотрела ему в глаза. — Ведь она и не могла…       — Мальчика ты родишь от Кима, — жестко сказал он, не отводя взгляда.       Я обомлела. А в следующий миг услышала недовольный вскрик ребенка: я прижала девочку к себе так сильно, что ей это не понравилось.       — Нет.       — Я не собираюсь с тобой спорить. Я долго потакал тебе и твоим капризам. Но больше не намерен. Как только ты оправишься после родов, Ким…       — Нет, — мои ноздри раздулись, а глаза сузились. — Даже не думай об этом.       — Ты не будешь командовать в этом доме. А будешь делать то, что велит тебе муж.       — Ах вот как.       — Да, вот так.       Гнев придал мне решимости, хотя руки затряслись, и я ничего не могла с этим поделать.       — Ну так слушай еще раз, что я тебе говорю: нет!       — Да! — с нажимом произнес Диего и даже слегка наклонился надо мной, будто так я могла его лучше слышать. — Если ты хочешь растить этого ребенка сама…       — Не смей мне угрожать!       — Иначе что? — вздернул подбородок Диего.       — Иначе я потребую развода.       Мое сердце бешено заколотилось, разгоняя по телу кровь. Я могла бы поклясться, что в эту минуту мои вечно бледные щеки порозовели от злости.       — Ты… ты… не посмеешь!       — Еще как посмею!       Диего выпучил глаза, полные ненависти.       — Я… я… я убью твоего раба!       Меня затрясло не на шутку. Девочка, почуяв мой гнев, расплакалась. Лей сунулась было на крик, но войти не посмела и вновь закрыла за собой дверь.       — Тогда тебе придется убить и меня, — жестко заявила я. — Иначе вся Кастаделла узнает о том, кто ты таков и как поступил со своей женой. Клянусь, я пойду на это, если ты тронешь моего ребенка или Джая!       Диего в изумлении открыл рот, но тут же закрыл его. Я заметила, как побагровела от гнева его шея под безупречно белым воротничком рубашки.       Я уже знала, что победа будет за мной, чего бы мне это ни стоило. Еще никогда в жизни я не чувствовала себя такой сильной.       — И запомни, дорогой, — продолжила я, понизив тон. — Если ты все еще хочешь наследника, то отцом будет Джай, и никто другой.       Сжав кулаки, Диего бросил полный ненависти взгляд на плачущего ребенка, развернулся на каблуках и зашагал к двери.       — Постой.       — Чего ты еще хочешь от меня? — обернулся он через плечо.       — Хочу видеть Джая. Сегодня же. Здесь. И без оков.