Рай с привкусом тлена

      Неделя пролетела как один день, в бесконечном водовороте различных забот, которых лишь прибывало. Сенат начал работать в новом режиме: до обеда заседала новоиспеченная палата простолюдинов, после обеда девять родовитых сенаторов рассматривали поданные законопроекты.       Благодаря усилиям Джая и Хаб-Арифа в город удалось вернуть подобие порядка, хотя ряды повстанцев продолжали пополняться десятками и сотнями новобранцев из числа бывших рабов. Убийства, грабежи и мародерства все еще вспыхивали очагами тот тут, то там, но нарушителей ловили наспех сформированные патрульные отряды, а затем городские власти подвергали арестантов публичному суду.       Не избежали суда и господа бывшие рабовладельцы. Дона Ледесму казнили на площади, признав виновным в сговоре с пиратами и незаконной продаже людей на невольничьем рынке. Вместе с ним на эшафот взошел и работорговец Кайро вместе с парочкой отловленных в городе контрабандистов. Несколько десятков господ обязали уплатить в казну города огромные откупные за годы жестокого обращения с рабами — благодаря свидетельствам самих бывших рабов, ставших теперь полноправными горожанами. Увы, дом Адальяро не миновала эта участь, и в самое ближайшее время мне следовало найти средства для уплаты назначенной виры.       Только я не представляла, где их раздобыть.       С рассвета и до отбытия в Сенат я старалась наладить управление поместьем, от которого самоустранилась Изабель, однако не слишком преуспела. Бывшие рабы покидали нас день ото дня. Лесопилку пришлось закрыть: я понятия не имела, где брать древесину для распиловки и куда теперь сбывать готовый строительный материал. Наведавшись в контору с вывеской «Подрядные работы Монтеро», я увидела на двери тяжелый амбарный замок, а роскошное поместье хозяина оказалось сожжено дотла.       К счастью, несколько бывших рабов из нашего поместья продолжали ухаживать за виноградниками, а горстка добровольцев — в большинстве своем старики и женщины с детьми, которым некуда было податься, — вызвались засевать хлопковые поля, чтобы не упустить благоприятное для посевной время. Пришла мысль, что часть плодородных земель не мешало бы засеять чем-то съедобным вместо непрактичного теперь хлопка, и я подосадовала на саму себя, что прежде мало внимания уделяла изучению циклов роста местных сельскохозяйственных культур.       После выплаты первого жалованья оставшимся в поместье работникам мои личные денежные запасы значительно оскудели. А ведь до срока уплаты наложенной на поместье виры оставалось совсем немного времени — неполный месяц. Запасы продовольствия пока еще позволяли продержаться месяц или два, однако купить мясо, птицу и рыбу теперь стало значительной проблемой: городу приходилось кормить огромное количество людей, оставшихся без средств к существованию. Положение несколько улучшилось после того, как несколько бывших рабов из поместья, что умели управляться с рыбацкими лодками, вызвались добывать рыбу, моллюсков и черепах у морского побережья. И даже на этот промысел мне пришлось получать разрешение в муниципалитете и выделять десятую часть улова на городские нужды.       Невзирая на трудности, соваться к Изабель с просьбой выделить денег на хозяйственные издержки я не решалась. Я помнила о своем обещании покинуть дом Адальяро при первой возможности, и с этой целью наведалась к дону Абаланте — разведать, как обстоят дела с блокадой порта.       — Увы, — никак, — развел руками владелец торгового флота, угостив меня чашечкой кофе и кукурузной лепешкой. — Как видите, я теперь не волен распоряжаться своим имуществом. С самого бунта на север ушло лишь одно судно — быстроходная галера с посольством в Аверленд на борту. Мятежники милостиво позволили нагрузить трюмы некоторыми товарами на продажу, но когда отправится следующее судно, меня не считают нужным уведомить.       Итак, оставалось последнее средство — идти на поклон к Джаю.       — Я хочу уехать, — заявила я ему в один из вечеров, когда он сопроводил карету из Сената к поместью и довел меня до ворот. — Когда на север будет отправлен следующий корабль?       — Ты никуда не поедешь, — ответил он мрачно. — Кажется, это мы уже обсуждали.       — Я не могу оставаться здесь, — собравшись с духом, сообщила я. — Изабель меня ненавидит и хочет, чтобы я покинула поместье.       — Не ей решать, — отрезал Джай. — Не она законная наследница твоего мужа, а ты и дети. Пусть благодарит судьбу за то, что осталась жива и пользуется твоей милостью. Если ты не способна объясниться со свекровью, это сделаю я. Только боюсь, это ей не понравится.       — Ты жесток, — я посмотрела на его суровое лицо так, словно видела впервые.       — Мир жесток. Не время угождать чужим желаниям, Вель.       — Если только это не твои желания, да? — горько съязвила я.       Джай упрямо стиснул губы. Холодный взгляд стальных глаз не оставлял никаких сомнений: меня не выпустят из Кастаделлы ни под каким предлогом.       — У меня нет денег, чтобы выплатить неустойку городу, — пришлось признаться в собственной несостоятельности.       — Что-то я не припомню, чтобы Адальяро жаловались на нищету до восстания, — прищурился Джай.       — Делами поместья всегда занимались Изабель и Хорхе. У меня нет доступа к деньгам свекрови. Хорхе как в воду канул, а Изабель заперлась в своих покоях и горюет о сыне. Предлагаешь мне выломать дверь в ее спальню и пытать свекровь, чтобы она отдала сбережения?       Джай нервно дернул плечом.       — Хорошо. Я подумаю, где достать денег.       — Достать? — я поморщилась. — Откуда? Отберешь силой у других господ или заберешься в городскую казну, используя свое положение?       — Чего ты хочешь, Вель? — взвился он, словно я ударила его в больное место. — Как я могу помочь тебе, если ты отвергаешь любое мое слово?       — Если не хочешь меня отпустить, дай разрешение зафрахтовать судно Абаланте. Я загружу его железом с острова и отправлю на север. Это позволит мне продержаться какое-то время.       — Хорошо, — выдохнул Джай с некоторым облегчением. — Аро займется этим. Что-то еще?       — Нет, — сказала я и сунула ключ от калитки в замочную скважину.       — Вель, — он придержал меня за руку, и я вздрогнула от его прикосновения. От ощущения сильного, все еще безумно желанного тела за моей спиной по коже пробежали мурашки. — Позволь мне увидеть детей.       Я закрыла глаза и глубоко вздохнула.       — А если не позволю? Не выпустишь судно из порта? Заставишь меня унижаться и выпрашивать милостыню? Позлорадствуешь, когда меня за неуплату виры бросят в городскую темницу?       В шумном дыхании за моей спиной отчетливо слышалась злость. Но Джай ничего не ответил. Убрал руку и отступил на несколько шагов, освобождая меня из плена своей близости. Дрожащими пальцами я повернула ключ в замочной скважине и проскользнула во двор. Не поднимая глаз, заперла калитку изнутри.       Тяжелый взгляд Джая я ощущала меж лопаток все время, пока шла вдоль лужайки к веранде. Выдержки, чтобы держать спину ровной, а голову высоко поднятой, хватило лишь до входа, но стоило мне захлопнуть за собой дверь, как ноги ослабели, и я прислонилась к прохладной стене. Просторный холл, освещаемый лишь тусклым светом двух масляных ламп, встретил меня гнетущей пустотой. Всхлипнув, я сползла по стене прямо на мраморный пол и спрятала лицо в ладонях. Суровое, безжалостное лицо Джая все еще стояло перед глазами. А губы все еще зудели от мучительного желания поцеловать уголок плотно стиснутого рта…       — О ком скулишь, вероломная? — вдруг раздался из полумрака глухой голос свекрови, отозвавшийся неприятной дрожью между лопаток. — О моем загубленном сыне или о своем бешеном псе?       Я утерла мокрые глаза тыльной стороной ладони и неловко поднялась на ноги. Не стоило доверять обманчивой пустоте этого дома.       Не удостоив колючий выпад свекрови ответом, я подобрала юбки и молча поднялась к себе.

***

      Разведчики день за днем приносят неутешительные вести: власти Саллиды, обеспокоенные странным молчанием Кастаделлы и исчезновением отправленных сюда дозорных бригад, бьют тревогу и спешно созывают остатки войск, не задействованные у границы.       Разумеется, я не тешил себя надеждой, что мне удастся долго удерживать город в изоляции. Торговые подводы, путешественники, желавшие попасть в порт, а оттуда в Аверленд, почтовые кареты и патрули, попадающие в Кастаделлу, невольно оказываются заложниками повстанцев и не могут покинуть пределов города.       Но так не будет продолжаться вечно.       В жарком воздухе жемчужины полуострова пахнет близкой войной.       «Слишком рано», — проносится в голове, когда я объезжаю отряды ополчения, наблюдаю за муштрой новобранцев, просматриваю отчеты о количестве оружия, снабжения, солдат, верховых лошадей и боевых формирований.       К нам продолжает стекаться подкрепление со стороны горцев, кочевников, Лиама и граничащих с Кастаделлой южных деревень. День ото дня армия повстанцев становится больше и сильнее, хотя недовольство неопределенностью и желание вернуться домой, в родные края, захлестывает людей с головой.       Однако во мне нет уверенности, что с этой «армией» я могу одержать победу против регулярных войск Саллиды.       Мы предприняли шаг на упреждение — и во все уголки страны, включая столицу, разосланы лазутчики, призванные слоняться по городам, отираться на невольничьих рынках, невзначай заводить беседы с рабами и тайно нести весть о случившемся в Кастаделле и грядущем всеобщем освобождении. Тихая война в тылу врага может принести не меньше плодов, чем открытая война на поле брани.       Выстоим ли мы в этой открытой войне?..       Миновало всего полмесяца с тех пор, как город стал нашим. Отправленная на север галера, будучи одной из самых быстроходных, достигнет берегов Аверленда не ранее чем через неделю. А уж сколько придется ждать решения его величества и — да смилуются боги! — помощи северян, не берусь даже предположить.       В Сенате до сих пор бушуют страсти. Иные требования нижней палаты граничат с безумием — выгнать господ из их домов в резервации, сжечь поместья, лишить потомственных сенаторов законодательной власти и публично казнить на главной площади — и мне стоит немалых трудов сдерживать справедливую жажду отмщения у тех, кто годами терпел от господ унижения и побои.       В верхней палате иные настроения. Господа возмущены произволом «распоясавшейся черни», разделяются на противоборствующие группы, подписания новых законов приходится дожидаться по несколько дней, да и то с помощью угроз и запугиваний.       В смешанных караульных отрядах — из присягнувших новой власти констеблей городской стражи и новобранцев из бывших рабов — царит нескрываемое соперничество. Только жесткие наказания, применяемые к нарушителям порядка, сдерживают их в узде.       Порою в голову закрадываются мысли о том, что я держу на плечах гору, которую не под силу удержать даже самому Творцу. И тогда я задаю себе вопрос — зачем это все? Ради чего? Какое мне дело до всех этих людей, которых я знать не знаю? Чью бездумную злобу, тягу к жестокости, убийствам и разрушениям я не могу разделить сполна? Какое мне дело до тех, кто остался рабом в других городах полуострова — мне, у которого нет страны, признавшей меня подданным, нет дома, где можно укрыться от врагов и друзей, нет имени, чтобы передать его детям, нет женщины, на колени которой я могу склонить усталую голову?       Вель всякий раз при встрече одаривает меня холодным равнодушием. Почти ежедневно я стараюсь выкроить время и сопровождаю ее в Сенат и обратно в поместье — в надежде услышать хоть слово одобрения, поймать мимолетный взгляд, повидаться с детьми.       Но она молчит, прячет глаза, уходит от ответа, запирает калитку перед моим носом. Я провожаю взглядом ее стройную, прямую фигуру, затянутую в черное — словно очередной немой укор мне за смерть ее красавчика, — и в том месте, где должно находиться сердце, ощущаю огромную рваную дыру.       Иногда по вечерам я задерживаюсь у ворот и смотрю, как в поместье один за другим зажигаются огни. Как запираются на ночь двери и окна, как переговариваются негромко дозорные близ веранды, как старый Вун, кряхтя и избегая встречаться со мной взглядом, собирает на лужайке детские игрушки.       Лишь однажды мне удается увидеть детей — на закате воскресного дня, когда Сай выводит их погулять в саду. Маленький Алекс меня не замечает, а Габи — милая, солнечная Габи — дарит мне задумчивый взгляд огромных серо-голубых глаз.       Судорожно вцепившись пальцами в изгибы кованой решетки, я дожидаюсь возвращения детей в дом. В золотистых кудряшках крохи Габи путается, поблескивая, солнечный луч. Она вновь бросает на меня заговорщицкий взгляд и улыбается уголками рта.       А затем, когда над лужайкой сгущаются сумерки, парадная дверь дома открывается — и я с удивлением вижу, как сквозь узкий проем проскальзывает наружу детская фигурка. Маленькая Габи, опасливо оглядевшись вокруг, вдруг срывается со ступенек и мчится мимо стражей в сторону ворот, одной рукой придерживая длинные кружевные юбки.       — Габи! — срывается с моих губ лихорадочный возглас. — Леди Габриэла!       — Джай! Я хотела, чтобы мама позвала тебя на ужин, но она не позволила. Вот, возьми! — она сует мне небольшой сверток. — Я попросила у Нейлин еды для тебя. Ты голодный?       Я протягиваю сквозь решетку руку и принимаю детский дар, что для меня ценнее всего золота в мире. Опускаюсь на колени, перехватываю запястье девочки и прижимаюсь губами к раскрытой ладошке, хранящей запах свежеиспеченного хлеба и сладких фруктов.       — Благодарю, леди Габриэла. Вы очень добры.       Она радостно улыбается в ответ, и черная дыра в моей груди затягивается, исчезает, наполняется теплом.       — Мне пора, Джай, мамочка заругает. Приходи еще, я буду ждать!       Девочка убегает, а я смотрю ей вслед, и глаза жжет, словно в них насыпали горячего песка.       Каменная гора на моих плечах внезапно становится легче — на этом свете есть хотя бы один человек, который готов меня ждать!       Я запрещаю себе думать о поражении.       И глубоко вдыхаю воздух, наполненный запахом грядущей войны.

***

      — Мамочка, почему бабушка больше не приходит с нами обедать? — поинтересовалась Габи, когда мы втроем расселись за столом.       О Творец, как же иногда тяжело и больно говорить детям правду!       — Бабушке грустно, Габи.       — Из-за того, что папочка умер? — допытывалась моя понятливая дочь.       Сандро вскинул кудрявую голову и внимательно прислушался к разговору. Между его бровей залегла серьезная складка — в точности как у отца.       Как у Джая.       — Да, моя радость, — ответила я. — Бабушке очень грустно, потому что папочка больше не с нами.       — Но если бабушка не будет кушать, она ослабеет и умрет? — испуганно распахнула глаза Габи.       — Думаю, ничего такого с ней не случится, — мягко заверила я. — Наша Нейлин никому не позволит умереть от голода.       Габи вновь приоткрыла рот, чтобы задать очередной неудобный вопрос, но тут дверь в столовую с грохотом распахнулась, и на пороге застыл встревоженный Вун.       — На лесопилке пожар, госпожа!       Я стрелой взвилась из-за стола, с не меньшим шумом опрокинув стул.       — Запрягай двуколку, скорее! — велела я и ринулась прочь из столовой.       Пока Вун выгонял двуколку за ворота, я побежала на задний двор — бросить клич нескольким женщинам, что еще оставались в бараках и в бывшем бойцовом городке. Самые расторопные бросились к конюшням, чтобы запрячь телегу и нагрузить ее бочками с водой. Краем сознания я понимала, что все усилия тщетны: если огонь принялся за дерево на складах лесопилки, его уже нипочем не погасить, а каждый миг промедления сводил и без того призрачную надежду на нет. Однако Вун загонял лошадь до изнеможения, пуская двуколку во весь опор.       Только лишь для того, чтобы я смогла своими глазами увидеть кровожадное зарево, простирающееся вихрями огня и дыма до самого неба. Жар стоял столь невыносимый, будто само пекло раскрыло здесь душные объятия: подойти к останкам лесопилки ближе чем на четверть мили оказалось совершенно невозможным. Оставалось только стоять и наблюдать, как алчное пламя пожирает драгоценное красное и белое дерево за почерневшими ребрами перекрытий, лишая семью Адальяро значительной доли вложенных денег и будущих доходов.       Подъехала телега, груженная полными бочками воды — ею правил нахмуренный Ким. Но все, что мы могли сделать — это наскоро очистить и расширить неглубокий защитный ров вокруг горящей лесопилки и натаскать морского песка, попутно заливая его водой, чтобы не дать огню распространиться.       К прибытию команды огнеборцев пламя уже затухало. День, к счастью, выдался безветренный, и пожар не перекинулся на ближайшие к лесопилке хозяйственные постройки.       — Поджог? — деловито осведомился командир пожарной бригады.       — Какая теперь разница? — я устало отерла лоб рукавом платья и с досадой обнаружила на руках грязные разводы от гари, до сих пор витавшей в воздухе.       — Поджоги нынче участились, — пожал плечами огнеборец. — Мятежники продолжают разгуливать по городу и творить бесчинства. Советую вам, донна, держать в доме вдоволь запасов воды и песка — всякое может случиться.       Домой мы вернулись к закату. О поездке в Сенат сегодня не могло быть и речи — я валилась с ног от усталости. Прежде всего я поднялась к себе, чтобы проведать детей, но в детской обнаружился только Сандро и крепко спящая на узкой кушетке Сай.       — Где Габи? — с упавшим сердцем выдохнула я, подхватывая на руки радостно вскрикнувшего сына.       — Там! — Сандро показал пальцем на дверь.       — Госпожа? — Сай вскинулась на кушетке и испуганно заморгала, протирая глаза. — Простите, я сама не знаю, как так получилось…       — Где Габи?! — крикнула я с нарастающим ужасом.       — Только что была здесь… — растерянно оглянулась Сай.       Быстрее молнии я проверила все закутки покоев, где могла спрятаться Габи, даже в купальне и уборной — девочки нигде не было. Оставив Сандро на попечение Сай, я выбежала в коридор и еще раз осмотрела все темные углы. Сбежала по лестнице, уже не ощущая ног от страха, заглянула в столовую, на кухню…       — Вы не видели Габи? — затрясла я за плечи изумленную Нейлин.       — Нет, госпожа…       — Прошу вас, посмотрите на лужайке и в саду, пока я осматриваю дом! — крикнула я на бегу и помчалась вглубь дома, заглядывая в каждую комнату на нижнем этаже.       Пока не увидела, что дверь в покои Изабель приоткрыта. Страшная догадка пронзила меня, на миг лишив возможности дышать. «Пусть гнев Творца падет на твою голову и отберет у тебя твоих детей, одного за другим», — пронеслось в моей голове жестокое проклятие свекрови.       Распахнув дверь шире, я замерла на пороге, поперхнувшись так и не сорвавшимся с языка криком страха, удивления и облегчения.       — Тебе больно, бабушка? — не замечая меня, Габи обнимала за шею Изабель и гладила ее по седым волосам, а та плакала, держа мою дочь на коленях и уткнувшись лицом в детское плечо. Я видела узкую спину свекрови и острые плечи, что подрагивали в такт тихим всхлипам. — Покажи, где болит? Я попрошу у Лей волшебное снадобье, намажу больное место, и все пройдет.       Голова Изабель нервно затряслась из стороны в сторону.       — Ох, Габи… — послышался глухой до неузнаваемости голос. — Не всякую боль можно исцелить снадобьями.       — Но Лей может! — не унималась Габи. — Она знает лекарство от всякой хвори!       — Но только не от смерти, мое милое дитя, — Изабель подняла голову и провела дрожащими пальцами по лицу малышки, убирая с него растрепавшиеся светлые кудряшки. — Только не от смерти.       Я покинула их незамеченной, не решившись окликнуть Габи. Прежде меня глодали тревожные сомнения — не решится ли Изабель в гневе навредить моим детям? В ушах до сих пор еще звенели и жгли огнем злые слова проклятия, с ненавистью брошенные мне в лицо. Но после того, как я своими глазами увидела движение пальцев свекрови на щеке моего ребенка — нежное, исполненное искренней заботы и материнской любви, от сердца отлегло.       Габи — моя маленькая Габи! — сама того не сознавая, умеет врачевать людские души не хуже снадобий Лей.       Я возвратилась к себе и обняла сына, не обращая внимания на то, что пачкаю его чистую одежду грязными от налипшей копоти руками. Бледная как мрамор Сай рухнула на колени и виновато забормотала:       — Госпожа, простите! Я не должна была… я не смела…       Бранить перепуганную насмерть девушку вовсе не хотелось, несмотря на всю тяжесть ее проступка. Самое драгоценное, что есть у меня сейчас — это мои дети, и если бы с ними что-нибудь случилось…       Я содрогнулась, внезапно прочувствовав на собственной шкуре всю невыносимую тяжесть горя Изабель.       — Успокойся, Сай, — сказала я и прижалась губами к теплому виску маленького Сандро. В его темных вьющихся волосах непостижимым образом затерялся запах Джая, от чего тоскливо сжалось сердце. — Все мы ошибаемся. Но из ошибок следует извлекать урок.       — Мам! — Сандро защекотал мое ухо легким дыханием. — Не уходи!       — Не уйду, сыночек, — улыбнулась я, мысленно порадовавшись его словесным успехам. — Я здесь, с тобой.       — А Габи?       — Она у бабушки Изабель.       — Твоя дочь здесь, — раздался на пороге бесцветный голос свекрови.       Я повернула голову. Изабель держала за руку Габи, которая ничуть не выглядела виноватой, будто это не она сбежала из детской и доставила мне столько тревожных мгновений. Опустив Сандро на пол, я подошла к свекрови и кивнула, требовательно протянув малышке руку.       — Благодарю, что нашли ее.       — Тебе следовало бы лучше следить за своими детьми, — послышался в ответ холодный упрек.       Странно, но уходить Изабель при этом почему-то не торопилась.       — Лесопилка сгорела, — сообщила я буднично. — Я была на пожарище.       Тонкие губы свекрови, не тронутые краской, сомкнулись в жесткую линию.       — Пекло с ней. Все равно теперь некому работать.       — Работать есть кому, — возразила я, сама не зная зачем. — Но платить нечем.       — Что, все свои деньги отдала несчастным бездомным рабам? — брызнула ядом Изабель.       — Нет, плачу жалованье людям за работу, — я решила не ходить вокруг да около, раз уж она сама завела разговор. — Муниципалитет взыскал с нас откупные за годы пользования рабским трудом. Нам необходимо до конца месяца уплатить виру, иначе…       — Иначе что? — покрасневшие и опухшие от недавних слез глаза Изабель неприятно сощурились. — Повесят на площади?       — Для начала, думаю, арестуют, — в тон ей ответила я.       Наш разговор до странности напоминал привычную словесную пикировку, которой мы частенько обменивались еще при жизни Диего. Видимо, то же самое пришло в голову и Изабель, потому что она внезапно сникла, развернулась и молча покинула комнату, умудрившись при этом удержать присущую ей прежде царственную осанку.       — Мамочка, ты испачкалась! — заметила Габи, ткнув пальчиком мне в щеку.       — Да, дорогая. Я была неаккуратна. Побудьте в детской, пока я искупаюсь, только никуда больше не уходите, договорились?       — Хочу гулять! — воскликнул Сандро и на всякий случай свел у переносицы брови, невольно повторив мимику Джая.       — Обязательно пойдем, милый, — заверила я. — Когда мамочка немного отдохнет.       Взяв с Сай слово, что она не отлучится от детей ни на миг, пока я привожу себя в порядок в купальне, я позволила себе как следует насладиться теплой купелью, отмывая с кожи слой копоти и расслабляя затекшие мышцы. Несмотря на усталость и сгоревшую лесопилку, я ощущала необъяснимое облегчение после разговора с Изабель. Она ни словом больше не обмолвилась о том, что мне с детьми следует уехать. Значило ли это, что она позабыла о своем требовании, или вовсе передумала настаивать на нем?       Когда я, посвежевшая и словно заново родившаяся на свет, вышла из купальни, то заметила на комоде небольшую шкатулку, которой прежде там не было.       — Что это?       — Донна Изабель принесла, — ответила Сай, уронив глаза в пол.       Я открыла шкатулку — она оказалась доверху наполнена монетами. Медь, олово и чуть серебра, но даже этого с головой хватит для того, чтобы выплатить виру. А еще купить семян сорго, кукурузы и сладкого батата для засева полей.       Определенно, мне придется здесь задержаться.