Рай с привкусом тлена

      Я выбралась из теплой ванны, насухо вытерлась полотенцем и подошла к полочкам, вделанным в стену — сплошь уставленным множеством пузырьков. Каждый из них напоминал мне о Лей: это она с любовью и заботой собирала весь этот арсенал, которым всякий раз после ванны умащивала мою кожу. Чтобы оставалась нежной и упругой, чтобы не теряла влагу, чтобы приятно пахла, чтобы не сгорала на солнце… Я внимала ее словам вполуха, почему-то уверенная, что так будет всегда, и мне вовсе не обязательно запоминать ее наставления, ведь Лей рядом…       Но она давным-давно покинула поместье, и мне оставалось лишь вспоминать ее слова и различать пузырьки по цвету и запаху.       Я хотела спросить у Джая, слышал ли он что-либо о ней и о Хаб-Арифе, но вначале нам было не до того, а теперь… теперь я боялась услышать страшное.       Неторопливо втирая в кожу масло с нежным, тонким ароматом, я вспоминала руки Лей. Нашла ли она свое счастье с Хаб-Арифом? Что вообще случилось с халиссийцами? Увижу ли я когда-нибудь единственную по-настоящему близкую подругу?       Закончив с маслом, я подошла к зеркалу и распустила волосы. Расчесала до шелковистого блеска — прядь за прядью. Джай всегда любил мои волосы — перебирать, пропускать между пальцами, зарываться в них лицом. Любил, когда мои волосы падали ему на грудь и плечи, если я склонялась над ним за поцелуем…       По телу пробежала сладкая, томительная дрожь. Я натянула чистую рубашку — дорогую, из тонкого дескарского шелка — и вернулась в комнату.       Джай спал, откинув голову на подушку и слегка повернувшись в сторону окна. Его широкая сильная грудь ровно, медленно поднималась в такт дыханию. Одна рука прикрывала обнаженный живот, другая безвольно свесилась с края кровати.       Мои губы тронула улыбка. Хотелось защитить эту несвойственную Джаю безмятежность. Накрыть ладонью, загородить своим телом от всего враждебного мира… В своем эгоизме я и не подумала, что ему надо дать как следует отоспаться — едва ли за долгие месяцы войны и изнурительных переходов он мог позволить себе спокойный сон.       Что ж, пусть отсыпается. Я с большой осторожностью положила на край кровати свесившуюся руку, поцеловала любимого в теплое плечо, чуть ярче разожгла тлеющую лампу и устроилась на своей половине кровати с мундиром и иглой — раз уж выдался свободный вечер, лучше не терять его зря и как следует заштопать прореху.       Работа продвигалась медленно: я то и дело отвлекалась, рассматривая спящего Джая. Взглядом ласкала волевой профиль — широкий лоб, крупный нос, резковатую линию челюсти, расслабленные во сне губы. Он похудел, но стал как будто более жилистым, и на выпуклых мышцах отчетливей просматривались неровные линии шрамов. Мерцающий свет лампы отбрасывал призрачную тень на букву «А», когда-то выжженную на его груди. Я бездумно коснулась ее кончиком пальца…       Джай вскинулся, словно вихрь, испугав меня до паралича, и крепко прижал к кровати. Сердце заколотилось в горле, я вытаращила глаза, глядя на его перекошенное лицо.       — Джай, это я… — пролепетала я, неспособная пошевелиться. — Это я, Вель.       — Вель… Прости.       Он отдернул руки, словно от огня, освобождая меня из тисков захвата. Я потерла плечо, на котором наверняка завтра нальется синяк, и успокаивающе погладила любимого по щеке.       — Джай, ты дома. Больше не надо ни от кого защищаться.       — Вель… — сдавленно произнес он и склонился надо мной низко-низко.       Тронул волосы, которые я все-таки собрала в косу, чтобы не мешали. Обвел загрубевшими пальцами контур подбородка — и смотрел, смотрел, вглядываясь в меня так пристально, словно не узнавал.       — Что с тобой, милый? — с возрастающей тревогой спросила я.       — Ты такая красивая, — прошептал он и очертил пальцем контур моих бровей, носа, губ. — Хочу тебя запомнить.       — Запомнить? — тревога пустила черные щупальца к сердцу, сдавила живот, проникла в самую душу. — Ты собираешься покинуть меня?       — Нет, нет… — он качнул головой и шире распахнул глаза. — Что ты! Я никуда не уйду от тебя. Просто…       — Что?       — Я стал плохо видеть, Вель. И мне кажется… это ухудшается. Однажды я ослепну, и тогда… хочу всегда помнить, какая ты на самом деле.       — Что за глупости! — нахмурилась я и ласково потрепала его за волосы. — Завтра же поедем к доктору Гидо, он посмотрит тебя и назначит лечение. Ты не ослепнешь, мы этого не допустим.       Он склонился надо мной и поцеловал меня в губы. Я раскрыла их ему навстречу, но он лишь скользнул по ним смазанным движением, коснулся подбородка, впадинки под ним, спустился на шею. Прижался лицом к груди, не пытаясь снять с меня рубашку. Замер на несколько мгновений — кажется, мы с ним дышали в унисон. А затем…       …затем его широкие плечи содрогнулись. Еще раз, и еще. Он шумно, порывисто выдохнул, и я почувствовала на рубашке горячее, мокрое.       Никогда прежде не видела его слез. Не видела их и теперь — даже в этот момент он старался не показывать свою слабость, лишь шумно дышал, и его большое, сильное тело время от времени судорожно содрогалось. Я осторожно перебирала непривычно длинные волосы, легонько массировала кожу головы, нежно касалась напряженных плеч, бугрящихся мышцами рук. Шептала тихо всякие глупости — только бы успокоился, только бы поверил, что дома, что мы вместе, что нет причин расставаться и ждать новых невзгод.       В этот миг нашего странного единения я была абсолютно уверена: вместе мы справимся с любой напастью, что пожелала бы омрачить наше счастье.       Вскоре Джай затих, так и не подняв головы. Его тело потяжелело: снова заснул.       Я продолжала перебирать его волосы и гладить расслабленное тело — нежно, ласково, словно малое дитя. И думала, сколько же времени должно пройти, чтобы забылась война, опасность и смерть. Чтобы он перестал вздрагивать во сне…

***

      Просыпаюсь и снова не сразу понимаю — где я, что со мной, кто со мной. Мягкая постель — лежать на ней непривычно, но очень приятно. Тихая ночь — за окном слышится лишь нестройный хор южных цикад и далекий шепот морского прибоя. Женщина, прильнувшая ко мне всем телом — моя Вель, и она мне не снится. Чтобы убедиться в этом, вдыхаю родной запах — волос, кожи, ароматного притирания, еще чего-то неуловимого. Убираю упавшие на лицо светлые пряди, вновь не могу насмотреться на красивое лицо. На бледные щеки падает тень длинных ресниц, пухлые губки чуть приоткрыты, как у ребенка. Сладкие, манящие.       Мне становится стыдно, что напугал ее первым пробуждением. Ночь любви, о которой мечтал, превратилась в ночь недоразумений и отголосков прошлого. Осторожно, невесомо, чтобы не разбудить свое спящее счастье, касаюсь губами ее губ.       Увы мне: она просыпается. Смотрит непонимающе — один короткий миг — и тотчас лицо ее озаряется улыбкой.       — Джай, — шепчет она и трет сонные глаза.       — Спи, родная, — шепчу я в ответ, но нет сил держаться от нее в стороне.       Хочется видеть ее всю — обнаженную, распахнутую — для меня. Хочу оставить ее в покое, не тревожить ее сон, но притяжение невыносимо, и губы снова льнут к губам, руки сминают ткань рубашки, добираются до голой кожи, накрывают горстью мягкую, теплую грудь.       Вель с тихим стоном переворачивается на спину, поддается мне, раскрывается. Хочется целовать ее всю и везде — и теперь я не спешу, не отказываю себе в удовольствии заново изучить каждый уголок желанного тела. Она любит, когда я слегка прихватываю губами кожу на шее — и теперь закрывает глаза, чуть отклоняя голову. Она любит, когда я ласкаю пальцами и языком твердые соски — и теперь выгибается, словно натянутая тетива в умелых руках лучника. С наслаждением исследую ртом впадинку между мягких округлостей, нежную линию живота, слегка потяжелевших бедер. Дразню языком призывно раскрытое лоно — она снова смущается, словно впервые, пытается оттолкнуть, но затем запрокидывает голову и хватает ртом воздух, двигаясь в такт моим движениям.       Я бы мог довести ее до грани, но меня самого разрывает от вожделения, и я хочу, чтобы мы достигли вершин вместе. Она впускает меня с утробным стоном, и я обнимаю ее, прижимаюсь теснее, окутываю ее собой. Моя, моя… Теперь навсегда.       Время растворяется в жгучем, исступленном желании. Лишь когда мы оба утоляем испепеляющую нас жажду, возвращается способность мыслить, говорить.       Я лежу на спине, закинув за спину руки, и смотрю на нее. После неистовой любви как будто начинаю лучше видеть — каждую черточку милого лица. Она лежит на боку, прижавшись ко мне грудью, и водит пальцами по уродливым полосам моих шрамов. Медленно очерчивает букву «А» на моей груди, склоняется и целует — сладко, нежно, над самым соском.       — Почему ты не избавился от клейма? — задает мне первый вопрос.       — Зачем? — спрашиваю в ответ и улыбаюсь.       — Чтобы забыть обо всем. О страшных годах рабства.       — Разве об этом забудешь? — хмыкаю я. Притягиваю любимую к себе еще ближе, прослеживаю ладонью дивный изгиб спины, обхватываю округлость пониже. Как я скучал по этому.       — И все же… почему? — допытывается она.       — Хочу его оставить. Я ваш раб, донна Адальяро, и всегда им останусь.       — Ах так, — щурится хитро и вдруг выворачивается из моих объятий, словно змея, и садится мне на живот, заводит мои руки за голову, прижимает к постели. Смотрю на нее — на красивое лицо, на по-женски налитую грудь, что маячит прямо перед глазами, на крутую линию разведенных бедер, что белеют поверх моих. — Тогда выполняй мои желания.       — С удовольствием, госпожа, — улыбаюсь я, не в силах оторвать взгляда от заманчивого зрелища.       — Закрой глаза, — требует она.       Это трудно — после почти целого года, в течение которого я не мог ее видеть, — но я с неохотой подчиняюсь.       Отдаюсь давно позабытым ощущениям. Насмешница прикасается умело и возбуждающе — так, что хочется застонать от неутоленной жажды, сгорая от нетерпения. Изводит, терзает, легкую боль сменяет откровенной лаской, не оставляет забытым ни единого уголка моего тела. Добирается до сокровенного, дразнит долго и жестоко, будто это ей игрушка. С закрытыми глазами трудно уловить, когда бесцеремонные пальцы сменяются губами, но теперь все едино — с губ срываются стоны и мольбы: ну давай же, давай…       Наконец изволит сжалиться — надо мной или над собой — позволяет открыть глаза, переплетает пальцы с моими, впускает в узкую тесноту своего лона и начинает медленные, мучительно-сладкие движения.       Много позже, разгоряченные и покрытые испариной, лежим, обнимая друг друга, дарим друг другу ленивые, чувственные поцелуи и обретаем возможность мыслить и говорить.       — Джай… расскажи мне.       — Что?       — Все… что стало с халиссийцами?       — Тебя интересуют все или кто-то конкретный? — усмехаюсь я, вдыхая дивный запах ее кожи у виска.       — Ты знаешь.       — Они живы. И Зверь, и Лей. Во всяком случае, были, когда я видел их в последний раз.       Ненадолго ныряю в воспоминания — еще свежие, но уже ставшие прошлым, стремящиеся отойти на дальний план, в другую жизнь. Отступление халиссийцев, что держали победу на кончиках своих мечей, но внезапно вкусили горечь поражения; короткий совет с северянами, где генералы-южане снова сошлись в единогласной мнении — окружить и добить. Вопросительный взгляд маршала, безумный план, родившийся в моей голове — без шанса стать реальностью, и все же услышанный и поддержанный бывшими соотечественниками.       И снова переговоры с Хаб-Арифом. На него больно было смотреть — гордый, сильный, несломленный, и все-таки проигравший. Они не ожидали милости от армии союзников, а после колебались, решая, отвергнуть ее с презрением и умереть в бесславном бою — или дать шанс своим детям жить и продолжать их род на землях предков.       — Мы заключили договор, — говорю я Вель самое важное, стараясь не вспоминать гнев и боль в глазах Зверя. — Границы отодвинуты далеко на восток, вглубь континента. Плодородное южное побережье полностью отошло под протекторат Саллиды. В десяти лигах от новой границы халиссийцы не имеют права селиться. Со временем там установят охранные приспособления, которые придумал Аро. К этим порождениям пекла халиссийцы не сунутся в здравом уме — они плюются жидким огнем на три полета стрелы.       — Но… где же они будут жить, если вы отобрали у них плодородные земли? — тихо спрашивает Вель.       В этом вся она. Ей бы только жалеть — своих, чужих…       — Отобрали, но не совсем. На что саллидианцам те земли? Кто захочет переселяться с насиженных мест в незнакомые, враждебные? Там будут жить халиссийцы. Но те, кто пожелает остаться на этих землях, должны признать себя гражданами Саллиды — и принести клятву не поднимать оружие против своей державы. Наказание за нарушение — смерть виновного и изгнание его семьи без права возвращения.       — И… многие остались?       — Многие. Женщины, дети — те, кто хочет жить в сытости и безопасности. С ними остались мужчины — чтобы защищать, пахать землю, растить урожай.       — А… Хаб-Ариф и Лей? Они тоже остались?       — Нет, — мрачнею я, вспоминая черные глаза Зверя, мечущие раскаленные молнии, и круглый живот Лей, что держит его за руку, смиренно отступив на полшага назад. — Они ушли. Хотят найти новые земли — но не на западе, а на востоке.       — Но… там же пустыня?       — Кто знает? — пожимаю плечом и чувствую, как кожу щекочет упавший на него светлый локон. — Говорят, оттуда, из-за восточных гор, прилетают птицы, что не могут гнездиться в пустыне. Хаб-Ариф принял решение. Он сам в ответе за свою семью. А я в ответе за свою.       Прижимаю к себе свое сокровище, оглаживаю плавные изгибы обнаженного тела, дышу ею, люблю ее.       — Ну а ты? — спрашивает она и касается губами моей скулы. — Что собираешься делать?       Я тяжело вздыхаю: она вплотную подобралась к тому, что хотелось бы отодвинуть как можно дальше. Не хочется оставлять ее даже на день, даже на час, но… Иначе мне не получить того, к чему я стремлюсь всем сердцем.       Сделать ее своей.       — Мне придется уехать, Вель.       — На север? — чувствую, как под моей ладонью напрягается ее тело.       — Да. К королю Аверленда. Я должен вернуть себе имя, Вель. Восстановить свои права на дом. Только после этого я смогу заткнуть рты насмешникам. Стать достойным тебя и просить твоей руки — чтобы не опозорить вдову сенатора союзом с безродным бывшим рабом.       Она постепенно расслабляется, проводит пальцами по моей груди, животу, кладет ладонь на бедро. Мое тело недвусмысленно отзывается на дразнящую ласку. Зарываюсь носом в ее шею, зацеловываю хрупкую линию ключиц. Еще немного — и заурчу, словно кот. Я не помню, когда еще был настолько счастлив.       — Я хочу поехать с тобой, — наконец произносит она.       На мгновение замираю, принимая услышанное.       — Правда?..       — Я соскучилась по Аверленду. По родным. По холоду, — она вздрагивает от легкого, невесомого прикосновения моих пальцев к ее груди. — И по тебе. Не хочу отпускать тебя больше так надолго.       — А дети?       — Поедут с нами.       Закрываю глаза и представляю себе невозможное. Мы — семья, живем в доме моих родителей, Алекс и Габи называют меня отцом. Пожалуй, дом придется достроить: после роскошного поместья Адальяро он покажется Вель слишком тесным. Тем более, если у нас появятся еще дети… На которых больше никто не заявит права.       — Ты согласен? — не дождавшись ответа, допытывается она.       — Согласен ли я? Вель, да это гораздо больше, чем я мог мечтать!       Ее ладонь опасно смещается — и чем жарче становится в паху, тем меньше я способен думать.       Впрочем, до утра думать вовсе не обязательно.