Обмен

– …Он, как эти чулки увидел, снял меня со стола и перевернул задом кверху… – рассказ продолжался жарким шепотом, и слов стало не различить. – Да ну! И как? – Офигенно. До гланд достал! И знаешь, этот стол такой здоровый… – голос снова понизился до неразборчивого бормотания. – Ха! Надо будет развести Стива на попробовать, – уверенные тяжеловатые шаги постепенно приближались. – Ой! – Надеюсь, это был не мой стол, – неприязненно прокомментировала услышанное Интегра. – Простите, мисс Хеллсинг, мы думали, тут… – начала было одна из девушек, но Интегра пресекла оправдания. – Я занимаюсь, – она важно поправила очки и кивнула на стопку книг перед собой. – Уберете здесь позже. «Уволит, мелкая стерва», – рябью пронеслось по покорным испуганным лицам горничных. – Мы… Да, конечно. Извините… Хозяйка особняка демонстративно уткнулась в книгу; через мгновение дверь хлопнула и в библиотеке снова воцарилась тишина. Интегра вздохнула и в раздражении отбросила том. И что на нее нашло? «Нельзя относиться к прислуге высокомерно и с пренебрежением» – это она усвоила с детства, да ей и самой никогда в голову не приходило помыкать людьми, избавлявшими ее от слишком тесного общения с запутанным бытом большого дома. Конечно, нужно было собрать книги, уйти к себе и дать возможность девушкам спокойно закончить уборку, а не… «Они хвалятся развратом. И наверняка занимаются всеми этими… гадостями здесь же, в моем доме», – подумала Интегра. «Это не мое дело», – подумала Интегра. «Все, что происходит тут, – мое дело, – подумала Интегра. – Я не потерплю подобного!» «Уж не зависть ли это?» Вот еще! Она бы никогда не опустилась до такого! Ни за что не опустилась, будь у нее хоть единая возможность! Интегра Хеллсинг скинула туфли и, забравшись с ногами на диванчик, обняла руками коленки. Тяжело вздохнула. В восемнадцать лет ее жизнь полна самых невероятных и в основном смертельных опасностей, но удручающе скудна на милые заурядные искушения, подстерегающие любую нормальную девчонку ее возраста. Среди сотрудников «Хеллсинга» есть и молодые, и симпатичные, но даже вампиршу они пригласят на свидание скорее, чем молоденькую начальницу. Конечно, ей самой отказать вряд ли кто-нибудь решится, да только об этом уже через полчаса будет болтать весь особняк. У здоровенных парней под командованием такой соплячки свои маленькие радости. Есть еще, конечно, «люди ее круга», как сказал бы Уолтер. Но у этих-то точно есть выбор и на их месте, безжалостно призналась себе Интегра, она сама бы предпочла стол и горничную в чулках чинному осмотру картинной галереи вместе с тощей нескладной девицей в мешковатом (как ни подгоняй!) костюме. Здесь можно помереть девственницей, с отчаяньем подумала Интегра. Подобное, конечно, в ее планы совершенно не входило, но то, что ее смехотворная неопытность в любовных делах не пострадает как минимум пару лет, – это уж точно. У нее даже есть стол. Дубовый – огромный и тяжелый. Интегра представила отвратительно твердую холодноватую поверхность под копчиком и затылком, шелест разлетающихся бумаг, стук падающих карандашей и ручек, кнопки телефона под правым локтем, тельце степлера – под поясницей и поморщилась. Ерунда какая-то. В любом случае, ей не с кем проверить, насколько этот стол неудобен. Ей не с кем попробовать и куда менее экстремальные вещи. Она даже никогда не видела голого мужчину. То есть нормального голого мужчину. Живого, при руках, ногах и голове, целого и невредимого. Хотя… Даже странно, что она не подумала раньше. Есть одна загвоздка – он не очень-то живой. И про него ни за что нельзя сказать «нормальный». * * * Есть плюсы, и есть минусы. Плюсы и минусы. Плюс – это то, что Алукард не станет болтать. Плюс – это то, что Алукард будет повиноваться ей. Плюс – это то, что Алукард бывает даже… симпатичным, если у него для этого подходящее настроение. Хотя вообще-то она предпочла бы кого-нибудь вроде Джона Бон Джови. Минус, вздохнула Интегра, по сути, один. Это Алукард. Она изо всех сил пыталась разобрать, что же тут неправильно, но причины росли, множились, ускользали от нее и вспыхивали озарениями вновь. Еще два года назад она, пожалуй, была немножко влюблена – в свое спасение, в свою власть, в его мощь и покорность, странный наряд и старомодную, но дерзкую галантность, а теперь его ледяная вечность могильной плитой давила на ее жаркое юное любопытство. Это не какой-то парень, это Алукард, и с ним непременно будут проблемы. «Тем лучше, – глушила здравый смысл Интегра, – проблемы – это мое предназначение, посмотрим, как я справлюсь». * * * – Я хочу, чтобы ты разделся. Совсем, – слова прозвучали преувеличенно резко, и Интегра осталась очень недовольна собой. – В библиотеке нет анатомических атласов? Зайди в морг, – безмятежно ответил Алукард, и это наглое простодушие разозлило ее еще сильнее. – Если бы я хотела твоих советов, я бы их попросила! А я всего лишь отдала приказ – так выполни его! Сказав это, Интегра вдруг с ужасом поняла, что совершенно не представляет, что делать и говорить дальше, хуже того – уже почти забыла, зачем понадобилась ей эта опасная глупость, и вцепилась в тень неповиновения что было силы, решив, что главное – все равно добиться желаемого. Глаза вампира насмешливо сощурились и сверкнули откровенным вызовом. – …Даже я знаю, что сейчас нетрудно достать фильм или книгу, которые удовлетворят… – Твое дело – повиноваться, – прошипела Интегра. – Неужели мои дед и отец не научили тебя не обсуждать приказы?! – Сомневаюсь, что они имели в виду и приказы подобного рода, – криво усмехнулся Алукард, и она почувствовала себя очень неуютно, но совсем не так, как прежде. Словно он упрекает ее… в чем? – Только не говори, что мое желание тебя оскорбляет! – Ну что ты, хозяйка, – он приветливо оскалился всеми своими бесчисленными зубами. – Я просто счастлив. * * * Тяжелая ткань как будто стекла с плеч; Алукард остановил падение у самого пола и, осмотревшись, пристроил плащ на спинку кресла. Потянулся к узлу галстука. Ошарашенная Интегра завороженно смотрела, как заскользила алая лента и бант распался, обернувшись длинной шелковой змейкой. «Это не сон, он все-таки…» – полыхнуло у нее в голове, и, стряхнув оцепенение, она бросилась к двери, чтобы сделать то, что стоило сделать с самого начала их разговора. – Не трудись, хозяйка, – треснул сухой смешок за спиной. – Никто не войдет. Черный пиджак разлегся на подлокотнике того же кресла. Интегра дернула ручку двери. Заперто. Иллюзия ее власти трещала по швам, пока Алукард невозмутимо расстегивал пуговицы на манжетах. «Сейчас он снимет рубашку, – оцепенело подумала Интегра, – и…» Еще десять минут назад она была почти уверена, что ее слуга растечется черной маслянистой тенью или разлетится стаей летучих мышей; она и затеяла все это – вдруг сверкнуло с невыносимой ясностью – потому что он не казался ей таким уж настоящим. Таким настоящим, как какой-нибудь парень в форме с эмблемой «Хеллсинга», остро пахнущий потом, сигаретами и теплом. Но сейчас Алукард снимет рубашку, и окажется вдруг, что под ней – просто человеческое тело. Почти человеческое, напомнила себе Интегра. Почти. На слишком бледной коже не видно ни единой отметины, ни родинки, ни шрама, и это вовсе не казалось совершенством, напротив, пугало хуже откровенного уродства. Он вообще не был красивым. Слишком тощий, слишком длинные руки, оплетенные резкими, похожими на веревки мышцами, слишком широкие плечи, а ребра едва не просвечивают. «Нескладный, – Интегра наконец подобрала нужное слово. – Мог бы собрать себя и получше». Легкомысленное, покалывающее язык ментолом «секс» с этим телом никак не вязалось. – Нравится? – оскалился Алукард. Наверное, она не слишком хорошо владела собой, своим лицом. – Нет, – врать все равно было бессмысленно. – Продолжай. Интегра едва не хлопнула себя по губам, чтобы загнать обратно вырвавшееся. Все, все это было ошибкой, и надо было просто отправить Алукарда в подвал, пусть он считает ее пустоголовой взбалмошной девицей. В конце концов, то, что она придумала, уж никак не тянет на умный поступок, так что все справедливо. Но шанс прекратить этот балаган и сбежать был уже упущен: Алукард, нацепивший на лицо одну из самых пакостных своих улыбок, принялся за сапоги. «Интересно, носит ли он носки?» – на мгновение вспыхнуло в Интегре яркое детское любопытство из тех еще времен, когда вампир был для нее настоящей загадкой, а не раздражающей насмешливой тенью за плечом, навсегда лишившей ее уютной возможности быть «как все». Носит, оказывается. И хотя Интегра Хеллсинг мало понимала в мужских носках, кажется, эти были самыми обыкновенными. Алукард взялся за пояс брюк. «А трусы?» – хихикнув, спросило голосом горничной в чулках то ее безмозглое настоящее. «Черт, я не хочу этого знать!» – ужаснулась сама себе Интегра и, резко отвернувшись к окну, прижалась горячим лбом к холодному стеклу. – Тебе больше не интересно, хозяйка? – с бархатной издевкой пропел Алукард. – Я готов. Она обернулась, скользнула взглядом по его телу, чувствуя, как вспыхнули огнем щеки. Стиснув зубы, заставила себя выпрямить спину, поднять голову, сосредоточиться, посмотреть. Алукард стоял перед ней, не смущаясь ни капли, и бесстыдно выставлял себя напоказ с отвратительной победоносной улыбкой. Он был большой. Очень большой, наверное, хотя соображение это в случае Интегры оказалось чисто умозрительным. Однако сделанное открытие не пробудило в ней ни азарта, ни нового любопытства, а только какой-то мутный страх и еще большую неловкость, хотя можно было подойти, протянуть руку, коснуться черных, жестких словно проволока (и пробовать не надо!) волос, взяться рукой, примериться к размеру и весу – Алукард все равно стерпит ее фамильярное любопытство, не сможет не стерпеть. Интегра сцепила мокрые от пота пальцы за спиной и коротко кивнула, пытаясь изобразить сдержанное удовлетворение. – Ты довольна, – он опустился в кресло, безжалостно сминая разложенную одежду, – моя хозяйка? – Я… Ты что делаешь?! Рука, заключенная в белую перчатку, неспешно огладила член, потом еще раз и снова, крепко обхватила пальцами твердеющую плоть, задвигалась вверх и вниз. Интегра в панике закрутила головой, не зная, куда отвести глаза, и тут же уперлась в глумливую улыбку своего вампира. – Мне нравится, что ты смотришь, Интегра. Мне нравится, как ты смотришь. – Прекрати немедленно!! – взвизгнула она. – Да как… как ты смеешь?! – Значит, на этом все закончится? – засмеялся Алукард, и рука продолжила свое неспешное движение. – И ты не желаешь никакого продолжения? Ничего больше посмотреть или попробовать? – Конечно, нет! – отрезала Интегра. – Неужели ты действительно думаешь, что я… – Так значит, ты тратила приказы и тревожила память своих предков из-за такой малости? Обманчивая мягкость вопроса насторожила Интегру. – Ну и что тут такого? – нахмурилась она. – Это мое право и твоя обязанность. – Опасный путь, – плотоядно облизнулся Алукард, гипнотизируя ее взглядом, горящим неприкрытым торжеством, – тратить власть на пустяки. С каждым разом ее будет нужно все больше и больше и все ничтожнее будут твои приказы… Сейчас ты прикажешь открыть дверь, потом будешь приказывать мне идти или стоять на месте, стрелять или ложиться спать, пить кровь или не пить… – Что за ерунда! – возмутилась Интегра, но все-таки не удержалась и бросила быстрый взгляд на дверь. – Ты будешь бояться, моя хозяйка, и приказывать все больше, – продолжал Алукард негромко, и рука вновь заскользила по огромному твердому члену, следуя за завораживающим ритмом слов. – Ведь стоит мне не повиноваться твоей воле хотя бы однажды, пусть в самой малости – и власть рухнет как карточный домик… Поэтому ты будешь приказывать без конца, пока не запутаешься в этой паутине окончательно… Интегра не могла оторвать глаз от его лица, озаренного то ли каким-то жутким вдохновением, то ли животным возбуждением. Ей едва ли не впервые за все эти годы стало по-настоящему не по себе рядом с ним – до такой степени, что вниз по спине поползли капли ледяного пота. – Мечтаешь?.. – вопрос прозвучал хрипло, как воронье карканье. – Предостерегаю, моя хозяйка. – Хорошо, – кивнула Интегра. – Что, по-твоему, мне нужно было сделать? – Разве всегда нужно приказывать, чтобы добиться своего? Ты могла бы попросить. Ты могла бы предложить что-нибудь взамен. Еще одна из его бесконечных игр черт знает во что. Но, по крайней мере, тут была хотя бы призрачная надежда, что удастся найти правильное решение и ей не придется проверять, насколько крепка ее власть над чудовищем. – Ну, с «попросить» я уже опоздала, как ты заметил, – изо всех сил стараясь изобразить легкомыслие, согласилась Интегра. – Поменяться… Поменяться вроде бы не поздно. Ну и на что бы ты хотел поменяться? Алукард улыбнулся еще шире, демонстрируя острые, как бритвы, зубы, и его лицо утратило последнее подобие привлекательности. – Смотреть нравится не только тебе, хозяйка. – Что?.. – не веря своим ушам, выдохнула Интегра, всем сердцем надеясь, что поняла что-то неправильно. – Зрелище за зрелище. Я тоже хочу посмотреть на тебя. «Что ты будешь делать теперь? Что будешь делать?» – зазвенело в воздухе так, что у Интегры заложило уши. Она снова бросила панический взгляд на дверь. Одно только слово – и все закончится. До тех пор, пока Алукард не решит, что пора превратить ее жизнь в ад. Он не может так. Он не может хотеть такого. «Могу», – прозвучало тяжело и глухо у нее в голове. Он будет смотреть на нее и удовлетворять себя, мерзкое животное! Интегру передернуло от отвращения и стыда и тут же окатило жаром: если бы это было всего лишь игрой воображения, а не жуткой реальностью, возможно, ситуация даже показалась ей возбуждающей. Совсем как то, о чем болтали девицы в библиотеке. Но Алукард как будто услышал ее: чинно опустил руки на подлокотники, всем своим видом демонстрируя, что не собирается покушаться ни на скромность, ни на невинность хозяйки, но член торчал по-прежнему, и бесстыдно блестела влагой темная головка, словно заявляя на происходящее какие-то собственные права. «Даже не надейся!» – подумала Интегра что было силы, глядя в горящие огнем глаза вампира, и сняла пиджак. «Это безумие!» – кричало все ее существо, пока она непослушными трясущимися пальцами расстегивала брошь на галстуке. Интегра сдернула ленту и отшвырнула куда-то в сторону. Злое веселье захлестнуло ее: в конце концов, почему это должно быть трудно? Ей, быть может, даже нравится, особенно, как натянулась кожа перчаток на костяшках, как беспомощно крошится дерево под пальцами ее всесильного вампира. И жаль, что нет музыки – так было бы еще веселее! Взмах одной ногой, другой – туфли тяжело и неуклюже стукнулись об пол, и уже в следующую секунду легкость исчезла – чуть не слетели на пол очки, а пуговиц на рубашке оказалось совершенно избыточное множество, и они к тому же отказывались выпутываться из петель. Наконец Интегра сумела выдрать руку из так и не расстегнутого манжета, и в комнате вдруг стало слишком холодно для ее разгоряченной кожи. Это только начало, дошло до нее, только начало, но она уже успела почувствовать себя совершенно голой. Интегра расстегнула пояс брюк и украдкой, из-за завесы упавших на лицо волос взглянула на Алукарда. Он был неподвижен, словно изваяние древнего недоброго бога, и лишь глаза горели жадным нетерпением: еще. Интегра стянула брюки с бедер, выпутала ноги, неловко отпихнула скомканную ткань в сторону. Откинула волосы за спину, расправила плечи и с вызовом взглянула в лицо Алукарду. Глаза ее голого Аида на секунду округлились от изумления, а углы губ дернулись, словно он едва сумел сдержать смех. На Интегре были чулки. Черные, с широким аляповатым черно-алым кружевом по верху, словно в каком-то неприличном фильме, на который ее даже не пустили бы, но, тем не менее, самые настоящие: на красно-черном кружевном поясе. Она купила этот комплект всего пару дней назад в безымянном магазинчике белья, наврав водителю что-то про рваные колготки. Чулки не давали Интегре покоя с того самого злополучного подслушанного разговора в библиотеке, но о том, чтобы приобрести что-то «развратное» в скучном Dim, ювелирно подгонявшем под ее скромные объемы самые консервативные свои произведения, было нельзя и помыслить. Она схватила первое попавшееся, бросившееся в глаза вызывающей яркостью, даже без примерки, понадеявшись на свой глазомер и представление о «сексуальных формах». Дома при первом же испытании, прошедшем поздно ночью за тщательно запертыми дверями, выяснилось, что, во-первых, Интегра безбожно польстила себе: бюстгальтер оказался на размер больше необходимого и своими просторами издевательски напоминал новой хозяйке, насколько далека она от собственных идеалов соблазнительного. Во-вторых, дешевые кружева кололись, а швы и резинки врезались в кожу. «Ты выглядишь как шлюха», – сообщило отражению в зеркале здравомыслие Интегры Хеллсинг. «Как очень неаппетитная шлюха», – добавила честность. Вздохнув, Интегра признала, что это чистая правда: яркие кружева, призванные оттенить порочную красоту владелицы, лишь подчеркивали узость бедер, выпирающие косточки и нехватку объема в стратегически важных местах. Если совсем откровенно, она выглядела смешно и жалко. Но чувство взрослого и запретного, покалывающее кожу, было восхитительно сладким и перевешивало все остальное. «Все равно их никто не увидит», – достигла Интегра компромисса сама с собой и успокоилась. И вот… Черт бы побрал Алукарда! Он так и не сказал ничего, но его удивление оказалось куда обиднее слов. Чулки были безнадежны – теперь в этом можно было даже не сомневаться, и снимала их Интегра почти с облегчением, которое, впрочем, испарилось, не успев толком расцвести. Она дошла до края. Остались только лифчик и трусики. Втайне Интегра с самого начала надеялась, что где-то здесь он остановится: рассмеется и скажет: «Хватит». Ей и правда хватит. Она и помыслить не могла, что ее беспардонное любопытство способно унизить Алукарда (он же неуязвим абсолютно – и для слов, и для пуль!); но достаточно того, что она почувствовала, как это может быть унизительно, оказавшись на его месте. «Он же не человек, нельзя думать о нем, как о человеке!» – отыскалось было оправдание, но Интегра обрубила возражения: «Неважно. Зато я – человек». Она человек, а значит – именно ей расплачиваться за шалости: свои или своего слуги. И именно ей решать, где границы ее власти, что бы вампир ни воображал себе. И она ни за что не попросит пощады! Но он не предлагал ей пощады, просто ждал. Сердце колотилось уже не в груди, а где-то в животе и в ушах одновременно, когда застежка на спине поддалась влажным ледяным пальцам. Интегра быстро спустила бретельки с плеч, скомкав, бросила тряпочку на пол и торопливо, пока новая волна стыда и ужаса не успела захлестнуть ее, стянула крошечные красно-черные кружевные трусики. Подавив искушение прибегнуть к хитрости леди Годивы, отбросила за спину растрепавшиеся волосы и расправила плечи: – Ну? Алукард неторопливо и внимательно оглядел ее: от макушки вниз к злым тонким губам, длинной шее, нежной ямочке между ключицами, аккуратным острым грудкам, плоскому животу, пшеничному кустику волос между ног, худым коленкам, крупноватым ступням – до ногтей, вымазанных полустершимся розовым лаком, прожигая до костей огненным взглядом и тут же завертывая в него, словно в свой тяжелый старомодный плащ. А потом стек с кресла к ее ногам, ткнулся холодным лбом в смуглый живот, выдохнул покоряющееся и покорное. – Моя хозяйка Интегра… Она запустила пальцы в спутанные пряди, не зная, прижать сильнее или оттолкнуть, чувствуя, как теплеет в груди и затапливает сердце безбрежная радость даровать и получить прощение, которую она еще час назад была готова обменять на возможность побыть жестоким и глупым подростком. «Алукард, прости меня», – всхлипнуло внутри и уже почти вырвалось наружу, но застряло в горле, когда он поднял на нее горящие огнем и диковатым весельем глаза. Разжав ей судорожно сжатые пальцы, он извлек смятые кружева и расправил, любуясь: – Мне нравится, что ты носишь мои цвета, Интегра. Особенно на таких местах.