Грязь

Он не то, что ему нужно. Нет, не так. Он даже близко не похож на то, что ему нужно. Шинсо терпеть не может лжецов, выскочек, ему противны и сладкие речи, и совершенно идиотские комплименты. Он ненавидит, когда на нем виснут, он презирает, когда его используют. Монома делает все из вышеперечисленного и совершенно не стесняется врать, о том, что это не так. На самом деле все не так. Начиная с пьяного звонка и просьбы приехать. Он не уговаривает, не упрашивает, не требует. Он не капризничает и не плачет. Не притворяется подавленным, использованным и жалким. Монома пытается быть сильным, храбрится и кокетничает. Приезжай. Будет весело. Здесь все “наши”. Но весело не будет. Потому что не существует никаких таинственных “наших” — слышать подобное от Мономы смешно. Шинсо с первых секунд еще когда только увидел на экране мобильного телефона входящий вызов, решил, что он не возьмет трубку. Но взял. Услышав слишком бодрый, чересчур уж веселый и пьяный тон, получив не менее дурацкое и отвратительное приглашение, ничего не ответил. Молча положил трубку и решил, что не поедет. Уже потом в такси, объясняя водителю как удобнее подъехать к дому, где образовалась спонтанная попойка, он клянет себя на чем свет стоит, смотрит на входящий звонок и не понимает почему? Какого черта он согласился? В чем смысл этой поездки? Можно подумать, что спасать Моному хоть сколько-нибудь интересно или выгодно. Можно подумать, что он ему нравится. Да они никто друг другу! Просто ребята, которые учатся вместе, в параллельных классах, и Монома, на самом деле, та еще заноза в заднице. Его поведение оставляет желать лучшего. Он вечно нарывается на драку и оскорбление и, отхватив от ребят повспыльчивее и посильнее, не перестает тявкать, если его не вырубить. Надоедливый клоп, какого-то хрена впившийся в Шинсо и не отпускающий. Тянущий кровь и эмоции. Монома утверждает, что они похожи. Но Шинсо ему не верит. Он любит другое. Он даже знает, что. Точнее кого, но не признается в этом даже самому себе. Монома его личный способ снять стресс, доступная игрушка для сублимации. Шинсо не подонок, но именно с Мономой способен успокоить совесть и успокоиться сам. Может, как раз таки поэтому он едет посреди ночи на другой конец города в такси, на которое нет денег, чтобы найти нарочито бодрого и излишне веселого Моному в совершенно несмешном и даже унизительном положении. Как подсказывают Шинсо знакомые, он пил все. Мешал не глядя, закидывался горячительными напитками и горькими настойками. Вызывал драться Бакуго, оскорбил кого-то из девчонок, получил по морде от Киришимы, долго и со вкусом блевал в туалете, обняв белые края унитаза. Он трясется в углу ванной, сидя на полу и обняв колени. Бледный, измученный, сраный, ссаный, драный, ничтожный и жалкий. Ничего общего с голосом по телефону. — Пришел все-таки. Шинсо молчит. Он вообще привык молчать: собственная причуда давным-давно научила его быть осторожней и все больше помалкивать. Он плохой собеседник, однокурсники, несмотря на всю доброжелательность, так или иначе сторонятся его. Исключение составляет разве что Мидория со своими рефлексами и комплексами защищать и дружить все и вся. И Монома. Шинсо садится перед ним на корточки, смотрит долго и любопытно, не в силах отвести глаз. Длинная челка закрывает лицо Мономы, она мешает видеть. Приходится — Шинсо изо всех сил убеждает себя, что ему именно приходится — схватить Моному за волосы, сжать их в кулак, заставить вскинуть голову. Потрясающе отвратительное зрелище. Замученный, заблеванный, слюнявый. Монома плакал, и никто не пришел его утешить. А он трясся в ванной на кафельном полу и проклинал всех. Кто знает, какие кошмары в нем пробудил алкоголь. Шинсо точно не хочет знать, он не хочет лезть в эту, конкретно в эту голову. Но ему нравятся последствия. Он наклоняется к Мономе, проводит языком по зареванной щеке и слышит, как тот всхлипывает. Чувствует, как он вздрагивает. Понимает, что он порывисто кидается к нему на встречу, обвивает руками, прижимается, тянется к губам. И Шинсо его целует. Ему не противно. Монома все еще трясется и жмурится: ему больно и одиноко. В целом мире, состоящем из людей, что хотят стать супергероями, спасти его пришел только Шинсо. А тот не закрывает глаза при поцелуе. Нет, не потому что ему все равно. Просто ему надо видеть все. До самых мелких подробностей. Пропустить через себя, впитать как губка. Шинсо нравится подбирать и склеивать ненужные сломанные вещи. А Монома сломанный. И брошенный. И в этом плане он идеальный. Всем, да не во всём. Но хотя бы сейчас, на один вечер, Шинсо же может притвориться? Притвориться и спасти его. Опять. Снова. Как тысячу раз до этого. Он, завернув его в куртку, вынесет из ванной. Пройдет мимо облегченно выдохнувших товарищей, выслушает пару смешков и советов в спину. И почувствовав, как тонкие беспокойные пальцы сожмут ткань на его футболке, тихо, впервые за целый вечер скажет Мономе: — Если ты сейчас хотя бы пикнешь что-нибудь, я тебя брошу. И уеду один. Монома не отвечает. Он не спит, но притворяется спящим. Шинсо большего и не надо. Весь обратный путь до дома они оба молчат. Водитель такси удивляется такой тишине, но с расспросами не лезет. — Вы, мальчики, плохо выглядите. У вас точно хватит денег, чтобы рассчитаться? — Мой друг просто перебрал. Деньги у нас есть. — А он не испортит мне машину? — Нет, он уже в норме. Но ему надо отдохнуть. Езжайте спокойно. И водитель, осоловело кивнув и вытаращив глаза на дорогу, весь оставшийся путь молчит и не беспокоится. Иногда способность бывает полезной, но Шинсо стыдно за то, как он ее использовал. Их секс не похож на любовь, скорее на обреченное соитие двух извращенцев. Они кусаются, лижутся, царапаются, тянутся друг к другу. Прямо так, прямо на полу, стоит только закрыть за собой дверь. Все равно в общежитии на их этаже сейчас никого нет. Гуляют, веселятся, отмечают конец учебного года. — Почему тебя определили в класс А? — стонет Монома. “Чтобы тебя позлить”, — думает в ответ Шинсо. Он не дурак ему отвечать, особенно сейчас. Мономе жарко от их прикосновений, от их поцелуев, от спертого воздуха в комнате. Он пытается вырваться, чтобы вздохнуть, он выгибает спину, отталкивает. И Шинсо изо всех сил стискивает его в руках и не пускает. Не сейчас. Если для того, чтоб кончить ему придется замучить Моному, он это сделает! — Погоди! Шинсо… Не надо. Постой… Не так. М-м-м… Нет, он сам позвал. Он сам позвонил. Он сам хотел, чтобы его забрали и взяли! И последнее, что собирается делать Шинсо — играть по его правилам. Он отрывается от Мономы лишь для того, чтоб посмотреть, и увиденное приводит его в восхищение. Полный неконтролируемый восторг. Они рвано дышат прямо в губы друг другу. Их мутит, тошнит и тянет одновременно. Шинсо так хочет сделать Мономе больно. А Монома этой боли хочет, просит и требует. Шинсо не знает почему, но охотно пользуется. Они трахаются в гостиной на общем диване, идти к кому-то в комнату нет ни времени, ни сил, ни желания. Быстро, торопливо, бешено и больно. Что-то мечется между ними из одного в другого и обратно. Им не страшно, что их застукают, но страшно остановиться. Потому что тогда все закончится. Спадет как дурман, как наваждение, вновь появится способность мыслить. И нет больше сил выносить, терпеть, анализировать и думать. Просто так надо, так хорошо. Они не могут иначе. Шинсо слышит, что Монома шипит под ним, чувствует что порвал его. Знает, что сделал ему бесконечно больно. Но он не может от него отстраниться, сам Монома не пустит и не выпустит. Он сжимает и сжимается. Он кричит, когда Шинсо кончает, и он тихо истерично смеется, когда тот покидает его тело. Так он выглядит еще более грязным. На общем диване, с широко расставленными ногами, без штанов и без белья. К запаху алкоголя примешивается запах спермы. Монома лежит, запрокинув голову и закрыв рукой глаза. Они оба молчат. И Шинсо почти любит его сейчас. — Все, все! Я успокоился! Бабах! Стоит кому-то открыть рот, и вся магия улетучивается. Иногда Шинсо понимает, за что Моному так недолюбливают все остальные. — В следующий раз, когда приспичит потрахаться, найди более простой способ. Вот теперь Шинсо чувствует себя испачкавшимся, уставшим и использованным. Ему надо в душ, подумать и попытаться хотя бы чуточку отмыться. Уже направляясь в свою комнату, так и оставив полутрезвое тело на диване, он слышит в спину: — Тогда ты не придешь. И Шинсо знает, что Монома прав, но игнорирует это.