Signal Fire

"In the confusion and the aftermath You are my signal fire, The only resolution and the only joy Is the faint spark of forgiveness in your eyes"

Гусу утопает в белом. Деревья расцвели очень быстро, буквально за пару дней, и теперь рассыпают по выложенным камнями дорожкам сладко пахнущие лепестки. Их так много, что даже звуки шагов заглушаются этим мягким ковром под ногами. Бегать запрещено правилами, но постулат этот кажется несправедливым в такой день — носись все ученики сегодня туда-сюда, в воздух взмывали бы тысячи и тысячи белых точек, напоминая снег. Вечером тишина стоит уже знакомая, нерушимая и немая. От нее до странного душно — путешествуя последние три месяца, не имея постоянного пристанища, не имея никакого места, которое можно было бы назвать домом, Лань Ванцзи и сам не замечает, как привыкает к несмолкающим разговорам: обычных людей, других заклинателей, которые так или иначе встречались по пути, Вэй Ина, в конце концов — тот молчать не любит и не умеет. Тем более странным кажется то, что сейчас он не произносит ни единого слова вот уже который час — просто сидит, устроившись у окна, свесив одну ногу вниз и вытянув другую перед собой. Когда проходит отметка в девять часов, Гусу замолкает, будто выключается мгновенно вместе с уснувшими адептами, но Лань Ванцзи ничего не говорит Вэй Ину, не требует соблюдения этого правила, лишь подходит ближе, чтобы пожелать доброй ночи. И заодно посмотреть, к чему так неотрывно прикован чужой взгляд. Напротив окна совсем близко качаются ветки сливы, усыпанные нераскрывшимися бутонами. На фоне других пышно украшенных белыми цветами деревьев она кажется немного мрачной и как будто неживой. — Учитель всегда говорил, что самые красивые деревья расцветают тогда, когда цветение других уже закончено, — вспоминает Лань Чжань, уже поздно осознавая, что произнес свою мысль вслух. Вэй Ин вскидывает голову, смотрит на него так, будто только в этот момент понимает, что с ним рядом есть кто-то еще. — Надо же, не знал, что он может говорить что-то подобное. — Мгм. На какое-то время снова воцаряется молчание. Лань Ванцзи не торопится уходить, и сам себе не признаваясь, что спать не хочется, несмотря на привычку всей жизни ложиться в девять. — Это то дерево, по которому я в пятнадцать забирался к тебе? — вдруг спрашивает Вэй Ин. — Почти. — Разве могло оно уцелеть в том пожаре? — Не могло. Я посадил другое на том же месте. Вэй Ин снова смотрит на него, удивленно распахнув глаза, которые в ночном мраке темные и блестящие, но все равно почему-то яркие. На его лице появляется лукавая улыбка, когда он говорит: — Лань Чжань, тебе были так дороги те воспоминания? — Мне нравилось дерево здесь, — сохраняя невозмутимость и спокойствие, отзывается Лань Ванцзи. И не верит ни на секунду в улыбку, которую видит перед собой. Потому что она ломкая и совсем не такая, какая бывает у Вэй Ина, когда ему действительно смешно или весело. Но задавать вопросы Лань Ванцзи не привык. — Почему оно не цветет? — Здесь почти всегда тень. Расцветет чуть позже, — с этими словами Лань Ванцзи тянет осторожно края багровой ленты в черных волосах под своими руками, распутывая неаккуратный узел, в который она тут же скручивается, так как завязывают ее всегда в спешке. Вэй Ин замирает сначала, потом выдыхает, сгибая ногу и подтягивая ее к своей груди, чтобы уткнуться в колено лбом. Выпутав ленту из черных прядей, Лань Чжань убирает их всей копной на одну сторону, проводит задумчиво пальцами по открытой шее, замечая совсем мелкие белесые нити шрамов на коже ближе к плечу. Вэй Ин и сам скорее всего не вспомнит, где их получил. На их телах слишком много заживших ран. И еще столько же — в памяти. Если бы Вэй Ин остался в своем прежнем теле, этих отметин от судьбы было бы еще больше, однако воспоминания у души все же одни. На удивление, он все сильнее внешне похож на себя. Человек, уступивший ему свои плоть и кровь, наверное, и не предполагал, насколько изменится со временем. Может, вернись его душа на короткое мгновение, он не смог бы узнать собственное отражение. Тот последний визит в Пристань Лотоса всколыхнул много болезненных воспоминаний. Лань Ванцзи слушал тогда веселые рассказы Вэй Ина о его детстве и не мог не замечать, как иногда звенел волнением его голос, как подрагивали пальцы, когда он касался ветвей дерева, с которого его много лет назад уговаривала слезть сестра. Оба не могли предположить, что и возвращение в Гусу воскресит внутри что-то подобное. Может, для этого необходимо было пройти весь этот путь до конца? Лань Чжань гладит раскрытой ладонью водопад чужих волос, проводя от самой макушки до кончиков, чуть загнутых вверх от влажности. И снова возвращает руку наверх, мягко и медленно зарываясь пальцами в пряди на затылке. Я рядом. — Прости, — долетает до ушей еле слышное, сказанное не просто шепотом, а будто одними губами. Лица Вэй Ина не видно, потому что он так и сидит, устроив лоб на согнутой в колене ноге, и с одной стороны его почти полностью скрывают распущенные волосы. Лань Ванцзи не сомневается в том, что он расслышал правильно, и прикрывает глаза, отнимая руки от головы Вэй Ина и аккуратно сматывая теплую еще ленту вокруг своих пальцев, чтобы она не спутывалась больше. — Я уже говорил тебе, что между нами нет нужды в таких словах. Вэй Ин едва заметно качает головой. Легко, возможно, отказываться от подобных слов, когда всегда поступаешь по совести. Но порой совесть и свое собственное видение вещей, своя правда делают тебя мишенью для общества. Тем, с кем оно никогда не примирится, что бы ни случилось. Дар или проклятье, это огромное бремя, которое даже самых сильных может придавить к земле своей тяжестью. Лань Чжань убирает свернутую плотным алым кольцом ленту в рукав и кладет ладони Вэй Ину на плечи. — Есть кое-что, что я должен был сказать сразу, как узнал тебя в этом теле. — Он слегка сжимает пальцами черную ткань его одежды. — Ты не виноват. Вэй Ин вскидывает голову, разворачиваясь к Лань Ванцзи и опуская обе ноги на пол, хотя так и остается сидеть на каменном подоконнике. Волосы мешают ему смотреть, и он убирает их назад одним резким и неаккуратным движением, превращая в сущий беспорядок. — Разве правила Гусу Лань не запрещают лгать? — непривычно холодно спрашивает он, и от его взгляда внутри подрагивают натянутые струны. Там и неверие, и надежда, и отчаяние такое, которое он еще, наверное, никому не показывал. — Запрещают. — Не нарушай. — Единственное правило, которое я сейчас нарушаю — это сон в девять вечера. Раньше тебя соблюдение законов не беспокоило. — Лань Чжань, — вздохнув, говорит Вэй Ин, опять принимаясь трогать свои волосы, потому что ему явно некуда деть руки. Лань Ванцзи недолго выдерживает это зрелище и ловит его за запястья, подходя почти вплотную. — Прекрати терзать себя. — Я не терзаю. Ты же знаешь, мне незнакомы чувства стыда и угрызения совести, — криво улыбнувшись, отвечает Вэй Ин, поднимая взгляд. — Кто из нас нарушает упомянутое правило? — На моих руках крови больше, чем было под панцирем Черепахи-губительницы. Здесь не о чем спорить. Мне с этим жить. — Вэй Ин опускает взгляд, смотрит на собственные руки, плотно прижатые друг к другу ладонями Лань Ванцзи. — Но это… Когда Лань Сичэнь рассказал мне, что происходило перед моей смертью и после нее с тобой… Приехав сюда, я не могу не задумываться, что было бы, если бы я тогда оставил тебя в покое. В нашей юности. Может… Обжигает так, словно все внутри спутывает острой струной, сдавливая. — Не может. Лань Ванцзи собственный голос не узнает, звучит он странно, будто и горло оказалось в плену смертоносных струн. Он опускается на колени на пол и в одно движение сдергивает Вэй Ина с его места вниз за запястье. Сгиб шеи обжигает резкий и короткий выдох, когда Лань Чжань обхватывает Вэй Ина обеими руками, крепко обнимая и вжимаясь лицом в волосы, которые пропитались запахами, витавшими в воздухе: влажности и цветущих деревьев. — Тринадцати лет было достаточно, чтобы подумать о множестве вариантов. Но ни в одном, — Лань Ванцзи сминает пальцами чужие пряди на спине, цепляя складки одежды, — не было мысли о том, чтобы изменить таким образом нашу юность. Вэй Ин смеется, не поднимая головы и задевая губами кожу его шеи, но смех этот скорее похож на рваный всхлип. Желая избавиться от ужасной, выкручивающей все нутро боли, человек способен на многое, в том числе на мольбы уберечь его от совершенных ошибок и расплаты за них. Единственной «ошибкой», которую, пусть даже пришлось бы прожить подряд сотни жизней, никогда не стал бы исправлять Лань Ванцзи, является вот этот невозможный человек в его объятьях. Как бы ни была сильна боль от ран: телесных или душевных — боль не знать его никогда все равно оказалась бы невыносимее. Лань Ванцзи отстраняется, но лишь на короткое мгновение — чтобы приподнять чужое лицо обеими руками, касаясь только кончиками пальцев, и поцеловать в приоткрытые губы. Желая Вэй Ина больше всего на свете, по-настоящему, задыхаясь, до дрожи в руках, он всегда срывался во время близости с ним. В голове каждый раз сносило все мысли подчистую, оставляя сильное, незамутненное желание. Но сейчас к этому желанию примешивается совсем иное чувство, не дающее сжимать слишком крепко и двигаться чересчур резко. Нежность. Слепая, неумелая, даже неловкая. Пугающе сильная, она давит и давит изнутри, не давая даже вдохнуть полной грудью. Я рядом. Лань Чжань почти невесомо, прикасаясь лишь одними губами, не замечая, как щекочут щеки и уголки рта пряди волос, целует открытую шею, линию челюсти, скулу, подрагивающие влажные ресницы. Мой. Он сказал это ему с самого начала, когда они в тот вечер выпили вина. Лань Чжань не всегда хорошо запоминает, что делает в моменты опьянения, но эти свои слова помнит очень ярко. Странно, что Вэй Ин тогда готов был подумать о чем угодно, в адрес чего можно было так сказать, только не о себе самом. Они так и остаются на полу, раздеваясь и путаясь в складках одежды, не замечая весеннего прохладного ветра, проникающего в открытое окно. Вэй Ин привычно трогает кончиками пальцев шрамы на спине Лань Ванцзи, и тот целует его особенно глубоко и медленно в эти моменты, не в силах иначе доказать, что каждая отметина на его теле, если она хоть немного и является платой за то, что у них есть сейчас, действительно того стоила. У Вэй Ина очень теплые ладони, красивые стоны, и запахи его кожи и волос такие же, как раньше. В это сложно поверить, но это правда: это был второй признак, по которому его узнал Лань Ванцзи. Засыпая с ним вместе в первую ночь в Гусу после его перерождения, Лань Чжань отбросил последние остатки сомнений. Полупрозрачный, тонкий запах оказался тогда настолько знакомым, что раздумывать, кто перед ним, более не имело смысла. Вэй Ин в какой-то момент срывается, не чувствуя привычного напора, той жесткости, с какой они занимались любовью ранее, получая, вместо этого, нежную, осторожную ласку, с какой обращаются только с чем-то очень хрупким, дорогим. Родным. — Прости меня, — целуя клеймо солнца под ключицей Лань Ванцзи, тихо просит он. — Пожалуйста, прости. — Обеими ладонями по ребрам и выше — на спину, исчерченную длинными уродливыми отметинами. — Прости… — Спасибо. Вэй Ин замирает, услышав это, роняет ослабевшие руки на пол, смотрит так, что переворачивается мир, расплескивая по небесам лепестки цветущих слив. Лань Чжань заглядывает в эти глаза, темно-серые во мраке комнаты, с застывшими в них слезами, так и не пролитыми, потому что силы в этом человеке хватит на всех. Лань Ванцзи не говорит больше ничего, подхватывая под талию и заставляя прогнуться — ближе, ближе к своему собственному телу: живот к животу и бедра к бедрам. И останавливается ненадолго, слушая бешеный, дикий стук сердца в чужой груди. «Ты со мной?» «С тобой». Утром Лань Чжань просыпается первым — в пять часов, как гласят правила Облачных Глубин. Вэй Ин спит, укрытый белым ханьфу, разметав по полу и груди Лань Ванцзи черные волосы. Лань Чжань прячет в них собственную улыбку — редкую, потому что мало что способно действительно вызвать ее искреннюю. Просто нельзя не улыбнуться, глядя на рассыпанные по комнате белые цветочные лепестки, похожие на снег: они на полу, у Вэй Ина в волосах, в складках черной ткани его одежд, на которых они лежат. Слива за окном расцветает в ночь. Как и говорил Учитель, она оказывается красивее всех.