О недостатках и переменах

Если говорить о Павловой в общем, Кривицкий ее любил. Любил за смелость и самоотверженность, упрямство и независимость. Хотя иногда мечтал: а вот была бы Ирина чуть покладистее… Любил за собранность, почти непоколебимое спокойствие и за теплоту, проскальзывавшую сквозь холодный временами взгляд. Если говорить о Павловой подробно, Кривицкий снова ее любил. Любил то, как она улыбалась, смеялась, поджимала губы, целовалась, читала нотации и даже как иногда выпускала свои колючие иголки, ничуть не хуже настороженного дикобраза. Обычно такое случалось после особо тяжелого рабочего дня. Она ходила по квартире кругами, рычала что-то сквозь зубы и сносила все на своем пути. А потом сама же возвращала на свои места, не забывая чертыхаться и рассерженно поглядывать на Кривицкого. Он же считал такое поведение вполне милым. Кривицкий любил Павлову, а она любила копаться в себе и отчего-то была уверена — он вновь исчезнет из ее жизни, если она срочно не изменится кардинальным образом. Благо в будни на такую ерунду времени не оставалось, но стоило случиться выходному… — Все слишком хорошо, — говорила она с самого утра. А Кривицкий лишь вздыхал — «Откуда у благоразумной Егоровой такие мысли?! Где ее железобетонная гордость?!» — и больше молча наблюдал за ней: как она варила мерзкий кофе, как звала Кота к миске, как наспех причесывалась. Хотя бывало и так, что он беззлобно напоминал ей об их нелепом расставании много лет назад, о своем диагнозе и спрашивал: — Неужели ты хочешь чего-то подобного? Опять? Тогда Павлова в прямом смысле слова убегала от разговора. И на некоторое время ее критичное «я», желающее перемен, замолкало. Однако рано или поздно она опять спрашивала, словно провоцируя его: — Как ты меня такую терпишь? — и хмурилась. Такую. Кривицкий понимал, о чем она. Павлова постоянно пыталась жить двумя жизнями: совмещать черное и белое, скрываться за маской железного руководителя, отстаивать свои интересы, порой, весьма жестко и резко. А еще привыкла все контролировать, за все нести ответственность. И если случалось что-то из ряда вон, ее настроение скакало от нуля до десятки и обратно по несколько раз за день. Это напрягало, в первую очередь, саму Ирину, она не сомневалась, что и Кривицкий не в восторге от жизни рядом с бомбой, которая может рвануть в любую секунду. Он действительно был бы гораздо счастливее, будь Павлова немного легкомысленней и свободней — без оглядки на других и вечные сплетни о себе. Но он смирился, в конце-то концов, у всех есть недостатки — большие и маленькие. Например, у Ирины их всего два: она руководитель и не доверяет людям. Что же, бывает, жить можно. — Я просто люблю тебя, а не терплю, — возражал Кривицкий в очередной раз. Павлова быстро-быстро краснела и всеми силами пыталась вернуться к прежнему тону. Но получалось, как правило, не сразу. Чертов румянец никак не уходил, и Ирина смущалась все больше. — Да ну тебя! — наконец расколдовывалась она и продолжала: — Я серьезно. Даже могу ради тебя поменяться… попробовать… Только скажи, что тебе во мне не нравится. В этом была вся Павлова: выдумывала себе трудности, когда на горизонте тишь да благодать, и копалась в них, а заодно в себе. Нет, чтобы просто порадоваться, что Коту к ветеринару не надо, томограф в больнице не сломан, Кривицкий не валяется в позе Мертвеца, счета все оплачены, бывший муж далеко и не раздражает и вообще все хорошо. Нет, несла порой дичайшую чушь и превращалась из серьезного завотделением в черт знает кого. Обычно в такие минуты Кривицкий сначала вспоминал, как начался его «второй шанс» — пятнистую Ирину в дверях, ее свежую, несмотря на тридцать лет ожидания, обиду, их притирку друг к другу, затем любовался ею нынешней — почти домашней, старавшейся наверстать упущенное за три десятилетия, вздыхал и говорил: — Ты можешь не шутить надо мной, когда я занимаюсь йогой? Это, знаешь ли, отвлекает… Павлова легко соглашалась. А Кривицкий примирительно целовал ее и думал, что, в общем-то, он ничего не имеет против шуток. Они ему тоже нравятся.