Fight if you can, trust if you dare

      Сгущающиеся сумерки не дают ничего, кроме чувства переутомления и желания уснуть. Желательно надолго. Но Галли понимает, что этого ему не светит до конца недели, и, может, выходные его тоже не порадуют. Отчего-то ему хочется изрубить стену пополам и укутаться в самый толстый на свете плед, чтобы сбежать и избежать своих мыслей, рвущихся из его головы, словно стая разъярённых собак.       Он продолжает задаваться немым вопросом, а где всё-таки пропадал Ньют, и пропадает до сих пор. По крайней мере Галли не застал его ни в столовой, ни на парах. Он даже заглянул к нему в комнату, с усилием заставив себя задать вопрос Томасу. Тот лишь что-то промямлил вроде «откуда мне знать». Выглядел он при этом таким подавленным, что даже Галли, вечно безразличный и холодный, особенно к Томасу, взволновался. Но интересоваться о самочувствии надоедливого младшекурсника не было ни сил, ни желания, поэтому Галли ушёл прочь.       Неужели он действительно совершил ошибку, когда дал Ньюту шанс? Когда оставил его, бестолкового, в своей команде? Галли пытался быть в ладу со своей совестью; не мог просто взять и отвернуться, просил не убегать, и молча, но действиями говорил «каждый достоин лучшей жизни. У тебя всё получится». Может, не получилось. Возможно, не получится никогда.       Галли ничего не остаётся, кроме как в бездумии бродить по коридорам общежития, размышляя и о том, могли ли они победить, будь Ньют с ними, и о том, где же всё-таки, мать твою, он ходит. Горечь от принятого им когда-то давно решения наконец оседает так прочно, что Галли хочется стряхнуть с себя всю пыль, сострадание (какое у него вообще могло остаться, с его-то характером и детством), и кинуться прочь, навстречу эгоизму и уединению.       — Я серьёзно говорю, не стоило ему этого делать…       Галли замирает у дверей общей кухни. Как занимательно, что именно в этот несчастный час, когда он хотел побыть один, на почётном месте их компании восседают Алби и, скорее всего, Минхо.       — Я не понимаю, — не унимается Алби. Голос его похож на звучание электрического чайника, который всё никак не может закипеть, — сдался ему этот Ньют. Теперь из-за этого мелкого засранца мы всё просрали.       — А с чего ты взял, что с ним у вас были стопроцентные шансы на победу? — раздаётся насмешливый голос Минхо. В ответ он получает молчание, — Не факт, что он вообще мог чем-то помочь, — Минхо продолжает, но уже более неуверенно. Голос его сделался серьёзным, лишённым всякого окраса.       — Я видел, на что он способен, — настаивает на своём Алби, — Он действительно пригодился бы нам. Но теперь… это уже всё, блять, неважно, — закончив на ноте раздражения, Алби откидывается на спинку дивана, ну, судя по звуку, — Галли серьёзно оплошал, когда доверил атакующую позицию этому раздолбаю. Я не верю, что он действительно сделал это, надо же! — Голдман повышает голос, и говорит с таким удивлением, будто до него только сейчас дошло, кто был в их команде все эти полгода, — Что с ним такое…       Измождённо уставившись в дальнюю точку коридора, Галли перестаёт держать своё внимание на монологе Алби, окутавшись своими мыслями, что и без того дробили его эти два дня. Глубокое разочарование внезапно поселяется в груди, и оно отчего-то становится важнее, чем Галли мог предполагать. Он понятия не имеет, чего ожидал. И не знает, откуда это разочарование, собственно, вообще взялось (будто оно не пришло к Галли в тот момент, когда он своими детскими, но мудрыми глазами увидел свою мать за кухонным столом, полностью отдавшуюся в тиски наркотической эйфории. Тогда на часах было восемь утра. Галли просто собирался в школу).       Он действительно подвёл всю команду, хотя по сути даже не причастен ни к существованию Ньюта, ни к его зависимости. Или же он сделал себя таковым, но просто не подозревает об этом? Ответ всегда лежал на поверхности. Но Галли слишком далёк, чтобы умудриться дотронуться до глади воды голыми руками. Ему обязательно нужно нырять.       — То есть ты считаешь Галли виноватым, — задумчиво озвучивает Минхо. Истину, — А не думаешь, что в этом виноват Ньют, и только? — интересуется как можно мягче, но не особо получается. Наверное, от того, что речь о Галли, — Он ведь не мог предвидеть будущее. И не мог знать, что Ньют окажется тем ещё скотом, — на этих словах голос его подрагивает, и Галли очень хочется узнать, почему, — Да и я тут думал…       Вновь следует душное молчание. Алби либо разозлился, либо задумался. Галли мог бы осторожно заглянуть и убедиться, какой вариант окажется верным, но не делает — откровенно говоря, очкует.       — Наверное, дело в его матери. Понимаешь? — вновь осторожный тон в голосе Минхо. Он действительно хочет добиться понимания Алби, — Боюсь, когда-нибудь этот синдром спасателя доведёт его до могилы, либо до гнилой дыры, ну, где обычно обитают его спасённые.       Весть настолько неожиданная, что Галли дёргает назад, словно ему дали крупную пощёчину. И давно Минхо такого мнения? Почему Алби продолжает упорно молчать, будто соглашается с ним? И почему в груди вспыхивает неописуемый гнев, как в те моменты, когда слышишь вопиющую правду? Обычно разговоры о себе Галли предпочитает дослушать до конца, но сейчас всё вокруг становится таким невыносимым, собираясь в одно бесхребетное, ноющее пятно. Так что ноги сами несут его прочь. Как можно дальше и скорее.       Оказавшись на заднем дворе, полностью выцветшим, кажется, столетие назад, Галли безрадостно оглядывается на проверку посторонних. Никого. Только лёд и снег. А ещё стужа и смерть, но совсем не вокруг него. Потыкав мыском ботинка кромку тонкого льда, что облепила небольшую лужу, Галли прилагает все усилия, чтобы не сесть на холодную землю и не заплакать. В душé, конечно. Хотя, толку от того, что пытаешься что-то скрыть? И даже если польются слёзы, они тут же превратятся в осколки, кровоточащие, но неодушевлённые, нужные лишь для того, чтобы ими порезаться.       Галли никогда не хотелось резаться. Он не привык делать это самостоятельно. Обычно ему помогают люди.       — Ох, эй.       Безличный голос, родившийся в абсолютной тишине, пугает. Галли подпрыгивает на месте, однако, не выпуская рук из карманов куртки. Напрягая зрение, щурясь что есть сил, ему всё-таки удаётся заприметить кого-то на горизонте. Человек. Хотя, похож больше на тонкий мешок с костями. Умостился на каменном возвышении, полулёжа — полусидя. Язык заплетается, сам накрылся курткой, как будто она является спасением от всего мира.       С уст Галли срывается пылкий смешок, смешанный с изумлением и наглостью.       — Опа. Действительно ты, — без вопроса, без сомнений. Это точно Ньют. Ну надо же, — Я уж думал, что тебя кто-то кокнул, — без тени сожаления продолжает Галли.       Бесформенная куртка наконец принимает сидячее положение, становясь очертаниями человеческой фигуры. Ньют лениво моргает, и когда куртка полностью сползает с него, он лишь провожает её взглядом, желая всего наилучшего там, внизу.       — Нет пока, — так же безразлично отвечает Ньют, как и спрашивал его Галли, — Но всё может быть.       — Всё может быть… — повторяя фразу за Ньютом, Галли уставился себе под ноги, — Отлично. Конечно, — накалённость в его голосе можно услышать с последнего этажа общежития, но Ньют, слишком занятый своим миром, этого не замечает, — И как оно? Нравится?       Галли явно пустился в свой гнев, язвя и огрызаясь. Ньют непонимающе смотрит на него в упор, пытаясь сделать так, чтобы глаза его не сомкнулись и не свели его организм ко сну.       — Я не понимаю, — Ньют говорит, как есть.       — Ну, твой собственный трип, снова начинающий принимать крупные обороты, — Галли разжёвывает медленно, — Нравится, спрашиваю?       И, будто что-то где-то щёлкнуло, Ньют неожиданно расплывается в дремучей усмешке, заставляя Галли злится до изнурения.       — Да, вполне себе. Спасибо, что интересуешься.       Почему-то Ньют принимает язвительный вопрос Галли таким образом, будто тот только и мечтал, чтобы подловить его на слабости. Как будто Галли всегда знал, что Ньют сорвётся, будто ждал и жаждал, чтобы у него всё пошло по одному месту вновь. О воскресной игре он очевидно совсем забыл. И Галли не стал мешать ему в доводах и причинно следственных связях.       Хочется накричать в ответ, съязвить вновь, дать смачный подзатыльник, стукнуть по хрупким коленям, разбить лицо о камень, но… Галли неожиданно принимает, что он устал. Так сильно устал, что нет сил ни на агрессию, ни на выяснение отношений. И гнев весь в миг потухает. Остаётся только неприятное послевкусие и прожжённые нервы.       — Что ж, рад за тебя, — слова, лишённые всяких эмоций.       Поглубже спрятав окоченелые руки в карманы, Галли поворачивается к Ньюту спиной. Больше он не говорит ни слова, а Ньют и не спрашивает.

***

      В этот раз похмелье остаётся не лёгким осадком на дне понедельника, а целым шумом колоколов. Наверное, это от того, что вчерашний алкоголь был смешан с обидой и разбитым сердцем. И сегодня Томас чувствует себя, как выглядит само похмелье — на дне.       Чудом послушно отсидев все три пары, Томас возвращается в надоевшее ему общежитие, и почти гуськом добирается до своей комнаты. На протяжении всего дня говорить ни с кем не хотелось. С Минхо тоже. Поэтому Томас забывал поесть, забывал попить и подумать хорошенько, а что вообще делать дальше.       Крайнее безразличие Ньюта выбивает из колеи, заставляет хотеть всполошить весь горизонт, каждый шёпот и крик, чтобы получить отдачу, чтобы услышать ответ и поддаться на его вибрации. Но у Томаса нет даже и этого шанса. Потому что будь Ньют здесь, Томас сомневается, что он ответит на его вопросы. Впрочем, задавать их ему и самому не хочется. Слишком сильно устал делать первый шаг, осточертело решать вопросы полюбовно. О, а вот и Ньют.       Собственной персоной, расселся на своей кровати, ничего не подозревает и не прячется. Он бросает на Томаса спокойный, несобранный взгляд, говорит вялое «привет» и живёт дальше, в стране пофигизма и игнорирования. Томас устал от таких захудалых местоположений. Не сделав больше ни черта, Липман сосредотачивает своё внимание на чём-то более интересном, чем Томас. Вероятно, что-то выискивает в своём интернете, раз так усердно уткнулся в экран монитора своим тонким носом.       Томаса это не особо колышет. Потеряв всякое стремление на успех в перехватке внимания Ньюта, он вяло садится за рабочий стол и, словно какой-то робот, открывает вкладку за вкладкой, стараясь сосредоточиться на домашнем задании. Получается крайне плохо, и Томас, чтобы не выдать своих эмоций перед равнодушным Ньютом (казалось бы, зачем вообще что-то прятать), лишь прикрывает остекленевшие веки, усилием воли успокаивая себя и твердя про себя, что скоро всё наладится. Сам в это не верит.       Совсем отчаявшись, Томас тянется к телефону и что-то усиленно кому-то печатает. С надеждой уставившись в экран мобильного, он ждёт обратной связи. Та не заставляет себя ждать.       21:14. Минхо: Ты хотел зайти? Прости, тут аншлаг (       21:14. Минхо: Ну, то есть — все в сборе       21:15. Минхо: Не получится (((((((       21:16. Томас: Что, совсем никак, да?       21:16. Минхо: :(       21:17. Томас: Окей. Понял (       Томас откладывает телефон в сторону. Как назло всё не так. Он удручённо косится в сторону Ньюта, но не замечает никаких признаков шевеления за все двадцать минут, что они тут находятся. Водрузив локти на стол, Томас дотрагивается пальцами до переносицы и что есть мочи трёт кожу. Молчание в комнате начинает давить на плечи, будто маленький ребёнок, полный и наглый, продолжает взбираться наверх. Услышав пиликанье, означающее уведомление о новом сообщении, Томас заглядывает в телефон, ожидая там увидеть грустную гифку, посланную Минхо.       21:20. Минхо: Что, совсем плохо, да?       Томас бездумно моргает в течение нескольких секунд. Терпеть становится почти невозможно, и он опускает взгляд в стол, моргая с такой частотой, что при любом другом случае глаза давно бы вывалились. Он решает не лгать.       21:21. Томас: Похоже на то.       Молчание царит каких-то пару минут. Потом снова раздаётся надоедливый, хоть и быстрый сигнал.       21:23. Минхо: Приходи на кухню.       21:23. Минхо: Хорошо?       Томас удивлённо улыбается, практически сквозь слёзы. Ему действительно хочется сбежать отсюда. Ему действительно нужно.       21:25. Томас: Ага! Хорошо.       И потом, спустя пару мгновений:       21:25. Томас: Спасибо, Минхо.       Томас поднимается со скрипящего стула, давится сожалениями о том, что провели они с Ньютом в молчании почти сорок минут. Слёзы смаргиваются сами, когда приходит осознание, что сейчас станет хоть и ненадолго, но легче. Не кинув на прощание Ньюту ни слова, Томас покидает комнату; остервенело тянется вперёд, подальше от холода и морока.

***

      Ньют врывается в комнату к старшекурсникам так же внезапно и ошалело, как час назад её покидала Тереза (она вдруг вспомнила, что завтра ей сдавать проект, а она ни сном, ни духом). Это застаёт врасплох каждого, в особенности Галли. И в особенности потому, что Ньют произносит его имя и просит выйти на минутку в коридор.       Галли сердито играет с Ньютом в переглядки, как можно настырнее игнорируя заинтересованные взгляды с обеих сторон. Закатив глаза от усталости и раздражения, он всё-таки повинуется и уже через минуту оказывается в конце коридора. Рядом стоит перекошенный каким-то немым вопросом Ньют.       — Ну чего тебе? — задаёт вопрос Галли, своей интонацией выражая: быстро и по делу.       — Ты… — Ньют отчего-то мнётся, никак не может вымолвить ни слова. Только когда Галли смотрит на него исподлобья требующе и практически враждебно, он обретает голос вновь, — У тебя нет остатков? Ну… товара. Ничего не осталось?       Галли так и уставился на Ньюта в оцепенении. Он понятия не имеет, то ли его сбил с толку сам вопрос Ньюта, то ли факт того, что тот почему-то мог вообще предположить, что у Галли этого дерьма полные карманы.       — Думаешь, у меня наркоты жопой жуй? — как можно тише старается возникать Галли, переходя на шипение.       — Да мало ли, — Ньют оправдывающееся пожимает плечами, но больше никаких ответов на даёт.       Галли приходится интересоваться самому, не без раздражения:       — Зачем оно тебе надо? А?       Ньют упорно молчит, пряча руки в задние карманы дорогих порванных джинс. Он будто что-то высматривает в темноте, уставившись в конец коридора с таким интересом, словно Галли должен поверить ему, что там есть на что обратить внимание.       — Ньют.       — А?       — Нахуя? — терпение Галли лопается, но превращается не в гнев, а в удивлённое смирение.       — Они просят больше, — коротко отвечает Ньют.       Он явно переживает, но совсем по другой причине. Не чувствуется того, что он жалуется на несправедливость. Нет невинного взгляда. Есть только стыд и молчание.       — Да неужели? — бросает язвительный вопрос Галли, но, очевидно, в пустоту. Даже если он является риторическим, это не значит, что нужно его игнорировать. Терпение лопается вновь, — Ньют.       Ньют отстраняется от строгого голоса, примостившись к стене. Он боязливо переводит взгляд в пол, принимаясь разглядывать свои босые ноги.       — Я… Тут одна оплошность вышла.       — Какая? — нетерпеливо интересуется Галли. Голос его вновь закаляется подозрением и очень плохим предчувствием.       — Я… половину смыл.       Галли сводит брови к переносице, стараясь переварить услышанное. Ничего путного не выходит.       — Не понял.       — Половины товара нет. У меня на руках осталась только половина того, что ты мне дал, — как можно вкрадчивее говорит Ньют, чтобы не быть забитым до смерти в считанные минуты в конце неприметного коридора.       — Куда она делась? — ровным голосом спрашивает Адамс, так и застыв на месте. На лице всеми красками вспыхивает непонимание.       — Я… — Ньют вновь хочет увильнуть, умчаться прочь, но твёрдый взгляд Галли приковывает к полу насовсем, — Часть я продал, а вторую… употребил сам.       Услышанное до Галли доходит не сразу. Но как только шестерёнки докручиваются, когда Галли осознаёт, что натворил Ньют, он поднимает на него самый напряжённый взгляд на свете.       — Ты что?! — сквозь зубы процеживает Галли.       — Я знаю. Долбаёб, — сознаётся Ньют, будто, сознавшись, решит проблему одним махом.       Галли прислоняется спиной к стене, стараясь не терять равновесия. Он подносит пальцы к вискам и сильно трёт кожу.       — Поверить не могу, — Галли, наконец подав голос, усмехается отчаянно, — Ну ты и дебил. Пиздец…       — Я знаю, знаю. Всё знаю, — Ньют кивает и кивает, соглашаясь с гневом Галли, с его словами и выражением лица, — Я всё верну, клянусь. Только помоги мне ещё раз.       Галли поднимает насмешливый взгляд, и лицо его вытягивается в сложнейшем недоумении.       — Я? Помочь? — Галли старается сдержать смех, уставившись в потолок. Когда приступ паники проходит, он вновь опускает голову и смотрит на Ньюта исподлобья, возмущённо, — Помочь. Опять. Ты прикалываешься? Я что тебе, наркодилер?       Ньют на это неопределённо пожимает плечами, мол, а почему нет-то. Галли ощущает, как сухожилия и нервы стягивает необъятная злость на этого человека. Невозможно. В это просто невозможно поверить.       — Дело в том, что…       — В чём ещё дело? — устало спрашивает Галли, похоже, уже готовый ко всему.       — Они меня выследили, — Ньют обречённо кусает губы, — И мне хватило дурости как-то упомянуть, что у меня есть посредник. Так что… — он продолжает разглядывать свои босые ноги, боясь столкнуться со взглядом напротив, — На тебя они тоже выйдут.       Галли резко отталкивается от стены и разворачивается к Ньюту спиной. Он вжимается лбом в холодную стену и, пару раз стукнувшись о неё, вновь обращает своё лицо, то ли побледневшее от волнения, то ли побагровевшее от ярости, к Ньюту.       — Ну и что ты хочешь от меня? — низким голосом Галли задаёт вопрос и, не дождавшись ответа, продолжает сочиться ядом, — Блять. Я не верю, что ты такой тупой. Смерти захотел? Ещё и меня с собой потащил… — одновременно и уставая, и возгорая вновь, Галли оседает на пол, обхватывает голову руками, умостив ладони на затылке, — Нам пиздец, поздравляю.       — Да ладно. Мы что-нибудь придумаем, — твердит Ньют, но с отчаянием таким, что хочется только пожалеть. Или дать в морду, — Не переживай.       — Не переживай… — Галли усмехается себе под нос, — Лады. Я успокоился.       Не ясно, говорит ли он серьёзно, либо это прямой сарказм, но это становится неважным, потому что Ньют действительно понятия не имеет, что делать. И когда он встречает панику в глазах напротив, это ни черта не успокаивает, а приводит в ещё большую катастрофу.       Галли может проклинать себя всю оставшуюся жизнь, может задушить Ньюта на месте, но это не избавит его от того, что за ними началась охота. Он знает, что ему пока рано возвращаться домой, потому что отец точно узнал о пропаже, и теперь поджидает его. Значит, Галли не может обокрасть свой дом снова. Он не может сделаться покупателем, и не может остаться наркоторговцем в глазах посторонних.       Он мог бы послать Ньюта на хер, больше не обращать на него внимания, не помогать, не пытаться исправить, только вот теперь стало поздно. Сейчас они оба затянуты в одну задницу, и ни один из них не знает, кто прыгнет выше другого, кто выберется живым, и сможет ли.