натюрморт: двенадцать подсолнухов в вазе

      Заляпанные стёкла неизменно ныли в старой оконной раме, ритмично бились между двух деревяшек, перебивая шипящий звук радио. Девятая волна вещателя всегда сопровождалась визгливым голоском пожилой дамы, рассказывающей про последние новости страны, включающие в себя лишь мародёрства и коррупцию, а также бесполезные вещи «три по цене двух», на покупку которых ведутся только глупцы с промытыми мозгами. Но в силу погодных условий остальные станции издавали только гадкое шипение, казалось, действовали во благо правительства, потому что безымянная дамочка начала вливать в уши мусор, в народе прозванный пропагандистскими лозунгами. Тэхён буквально выходит из себя. С нахмуренными бровями тянется к чёрной кнопочке на радио и выключает к чертям собачьим дряхлый вещатель, оставляя влажный след от краски на пластике. У него уже иммунитет на эту демагогию выработался, и Дед Мороз, появляющийся в ящиках со словами-обещаниями: «‎цены заморожу в новом году», в которого переодевается жирный ублюдок из правительства, уже давно не обнадёживает. Их страна тонет в экономическом кризисе. Не превосходящем, конечно, Великую Депрессию, но достаточном, чтобы желать удавиться.       Тэхён разводит засохший акрил растворителем и молится, чтобы жёлтенького тюбика хватило на небольшой холст. Вдохновение пришло к нему спонтанно, наверное, подпитанное статьёй про великих художников двадцатого века и желанием написать что-то яркое, жёлтым пятном выделяющееся на фоне их с Чонгуком скромной квартирки, в которой тусклая лампочка покачивается на проводе и обои от сырости постепенно слезают. Здесь даже прибираться не хочется: стирать пыль, залетающую через щели в окне, осточертело. Но у них выхода нет, приходится жить на втором этаже невысокого дома и греться друг другом, а несколько помятых купюр в бумажнике лишь подтверждают это. С будущим, которого не изменить, уже ничего не сделать. Тэхён, понимая это, даёт сиянию перспектив закоптиться до серого цвета, сидя в плохом настроении на полу в однушке.       Радио замолкло, и теперь в комнате тихо, как и на ночной улице. От одной только мысли о том, что творится вне квартиры, тянет блевать, потому что смотреть по сторонам тошно: бетонные стены обрисованы отвратительными надписями, дороги разбиты, из-под них виднеется сырая грязь, мусорные баки переполнены или вовсе выдернуты из земли. Тэхёну хочется выть от безысходности, он питает ненависть к каждому камню, облёванной скамейке и даже траве, на которую помочились животные. Его в тоску вгоняет один только взгляд на цветастые отходы, которыми кишат огромные дыры в дорогах, заполняющиеся водой противного коричневого цвета после дождя, а ещё неблагополучный район на окраине города, серые одноэтажные дома и одинокие старухи. Но всё это приглушается, стоит Тэхёну переплестись взглядом с Чонгуком — его единственной и самой нежной любовью. Душой.       Словно насекомые, что роятся вокруг мерцающего света, он был опалён Чонгуком.       Дверь противно скрипит, заставляя Тэхёна дёрнуться и случайно испачкать пальцы в размазанных по палитре красках. Но он ни секунды не тратит на злость, сразу вскакивает с холодного пола, зная, кто наконец-то вернулся домой. Чонгук принёс с собой уличный холод поздней осени, но это не мешает Тэхёну с разбега запрыгнуть к нему в объятия, врезаясь в крепкую грудь.       — Так сильно соскучился, солнце? — с улыбкой спросил Чонгук, пальцами перебирая сухие волосы и замечая испачканные в краске пряди. Внутри появилось навязчивое желание очистить каждую русую волосинку от акрила.       — Я же привык, что ты каждый день дома штаны просиживаешь, а тут, вау, его целый день в квартире не было, — повеселел Тэхён; он клюнул Чонгука в губы и наказал раздеваться, забрал пакеты из продуктового и ушёл на кухню.       Окно открылось. Искусственные подсолнухи покачнулись в сторону, но приняли прежнее положение, когда Тэхён с силой захлопнул оконную раму. Как же он устал от этого холода! В ноябре всегда особенно пасмурно и зябко, а небо наливается свинцом. Когда Тэхён смотрит на него, всё начинает казаться незначительным, даже его крошечные проблемы. Наша борьба, вражда, неприглядная часть наших дней — всё исчезает, всё поглощается небом. Льём ли слезы, смеёмся ли — стоит устремить взгляд в небосвод, и горячие капельки из глаз падают вниз, захватив с собой тревоги, словно опадающая вишня. Вот и сейчас Тэхён смотрит ввысь, не печалится, что дешёвая еда в пакете гадкая и безвкусная, потому что рядом с Чонгуком каждая пресная рисинка в радость. Лишь бы он был рядом. Завтра обязательно будет замечательный день.       Длинные серьги Тэхёна сверкают, отражая фонарный свет. Чонгук подходит к нему со спины медленно, тревожить умиротворение не хочет, осторожно ступает по деревянным половицам босыми ногами и морщится от мелкого мусора, впившегося в кожу. Он так красив, когда задумчив. Шкрябает белую краску на подоконнике чуть отросшим ногтем и размышляет о чём-то своём, даже про пакеты забыл. От такого вида сердце Чонгука начинает биться чаще и теплеет, он не может устоять перед желанием подойти ближе и обнять озябшие плечи.       — Если будешь так много думать, то повредишься умом, — он улыбнулся, показав белые, как морская пена, зубы, и устроил ладони на талии Тэхёна, на что тот мягко фыркнул и тут же развернулся лицом к Чонгуку.       — Уже переоделся? — спросил Тэхён, обвивая крепкую шею руками. Чонгук только что-то промычал ему в шею и принялся оставлять на ней нежные поцелуи, от которых все тревожащие мысли сжигались до тла. Он мастерски находит каждую чувствительную точку на чужом теле, целует сначала за ухом, а потом ведёт цепочку легких прикосновений до самых ключиц, заставляя Тэхёна прикусить губу. Вжимает в себя, показывает, как сильно соскучился за весь день, и глазами вороньими смотрит так преданно, что Тэхён заново в него влюбляется.       Сколько времени минуло с тех пор. Из тупика, которого он достиг в конце череды дней страха перед бренностью, когда-то давно вывел его именно Чонгук. Вдохнул жизнь в бренное тело, некогда ходившее живым трупом по земле. И сейчас, перебирая мокрые после душа волосы Чонгука, Тэхён придаётся воспоминаниям и понимает, насколько же ему повезло, и как сильно он любит этого человека. Весь тэхёнов смысл и Вселенная сконцентрировались в одном человеке.       Уютный ужин проходит под виниловую пластинку и завывания ветра по ту сторону окна.

∞

      Перед Тэхёном на деревянной табуретке стоит ваза с подсолнухами, принесённая с кухни. Цветы ярким пятном выделяются на фоне их скромной комнатки, раскинув свои величественные лепестки с искусственными капельками росы и, кажется, перетянув на себя всё внимание. Если Тэхён неотрывно смотрит на них, то Чонгук, сидя на диване, наблюдает за тем, как длинная кисть с испачканным в краске кончике скользит по холсту. Иногда, правда, его объектом для наблюдения становится сам Тэхён с нахмуренными бровями и неосознанно приоткрытым ртом. Он становится ещё красивее, когда рисует. Полностью отдаётся работе и позволяет смотреть на себя часами.       На часах половина третьего ночи. Чонгук уже привык к тому, что вдохновение может посетить Тэхёна в любое время суток, ведь он может вскочить ранним утром или остановиться, когда собирается спать, чтобы ринуться к бумаге и краскам, выплеснуть так неожиданно возникшие чувства. Тэхён — человек момента, понял Чонгук ещё в самом начале знакомства, когда их любовь только зарождалась. Сидеть в одних домашних штанах и наблюдать за процессом тэхёновой работы для него нередкость, потому что он сам вдохновляется неимоверно, видит невероятной красоты эскизы для татуировок как наяву, а потом берётся за свой потрёпанный блокнот и принимается делать наброски.       Они — противоположности. Тэхён любит выбираться на природу и писать пейзажи, может весь день просидеть на утёсе, наслаждаясь видом и ветерком, треплющим волосы. В его работах всегда есть место ярким краскам, живым и сочным, которыми он прорисовывает листву и травинки, наливные ягоды и крошечную живность, а Чонгук предпочитает чёрный. Набрасывает исключительно карандашом или маркером, любит отрывистые линии и вкладывать смысл в каждую придуманную им татуировку. Чернильными рисунками у него покрыт чуть ли не каждый сантиметр тела, но, несмотря на скептическое отношение Тэхёна к тату, он любит каждый завиток, каждую букву на теле Чонгука. Хоть и говорит, что серые рисунки вгоняют в тоску, ночью, занимаясь с Чонгуком сладостным сексом, он выцеловывает каждую татуировку.       — В этот раз они получились такими живыми, — бодро заявил Тэхён, откладывая кисточку и разворачиваясь к почти заснувшему Чонгуку. — Эй.       Дернувшись, Чонгук усиленно закивал, заставив Тэхёна рассмеяться. Он уже давно клевал носом, но попытался сделать вид, что это не так. Взъерошенный Чонгук занимал особое место в сердце Тэхёна; его едва приоткрытые глаза и ленивый взгляд из-под ресниц делали Тэхёна безоружным, желающим только одного — нежной близости. Он скоропостижно перебрался на диван, уселся рядом по-турецки и принялся как-то странно разглядывать обнажённую грудину бойфренда, усеянную татуировками.       — Хочу раскрасить твоё тело, — взволнованно выдал Тэхён, сжимая пальцы в нетерпении.       — Тебе бы спать лечь, солнце, — сонно буркнул он и приподнялся на локте, вслепую пошарив рукой в поиске Тэхёна. От такого мягкого Чонгука сердце Тэхёна тает, и в итоге он сдаётся: заваливается к своему парню, позволяет обнять себя. Обоих переполняют чувства к друг другу. Чонгук оставляет легкие поцелуи везде, где только может: целует кончик носа, глаза, висок и щёку, испачканную в фиолетовой краске, а потом добирается до губ и дарит старшему такой нежный и немного ленивый поцелуй. Останавливается. Откидывается обратно на потрёпанную подушку и прижимает Тэхёна ближе к себе, наивно думая, что тот успокоится и будет спать вместе с ним, но Тэхён только выдыхает устало, лежит молчаливо с минуту, за которую Чонгук снова успевает задремать, и вскакивает, сбрасывая со своего плеча чужую руку.       — Нет! Я правда очень хочу, — канючит он и снова заставляет Чонгука вздрогнуть. Господи, да как его только угораздило влюбиться в это неугомонное чудовище! Хотя он соврёт, если скажет, что именно эта черта характера не привлекает его. Чонгук спросил, что конкретно задумал Тэхён.       — Нарисую на твоём скучном теле яркий подсолнух, — он с улыбкой тыкнул Чонгука в щёку испачканным в краске пальцем, оставляя на ней цветастое пятно.       — Это не может подождать до завтра? — резко схватив Тэхёна за тонкое запястье, Чонгук сплёл их пальцы и попытался снова притянуть неугомонного бойфренда к груди.       — Нет, Чонгук, не может, — в его голосе был оттенок едва скрываемого нетерпения. — Слезай с дивана.       — Только не с дивана, — заныл Чонгук, но всё-таки сполз с насиженного места на холодный пол, стоило Тэхёну пообещать крышесносный минет, которым он наградит парня за согласие на участие в ещё одной дурацкой идее, внезапно стрельнувшей Тэхёну в голову.       Босые ноги тут же обдало обжигающим холодом, но Чонгук не возмутился, а начал тешить себя надеждами, что хорошенько отыграется на Тэхёне после того, как этот засранец так нагло лишил его сна. Он усаживается поудобнее, наблюдая, как Тэхён старательно выдавливает остатки красок на палитру, издевается над тюбиками и давит на них изо всех сил. Когда два жёлтых оттенка и два зелёных появляются на доске, он берётся за чистую кисточку и разворачивается к ожидающему его Чонгуку. На удивление, тот не кажется сонным — предвкушающим. Тэхён улыбается и придвигается ближе.       — Кстати, ты обещал свозить меня к церкви на этой неделе, — напомнил Тэхён, набирая на кисточку краску. Белокаменная церковь, находящаяся в двадцати милях от их дома, своей высотой могла потягаться даже с маяком. Она была расположена в небольшой деревушке, где почти не осталось жителей, но осталась девственная природа и непочатый озон. В этих местах Тэхён ловил вдохновение, любил прогуливаться по цветочному лугу в своей старенькой соломенной шляпе и сидеть на холмах. Там он рисовал поля, работающих в полях старушек, необъятные просторы и длинные, словно тянущиеся к небу, кипарисы. Он мог хоть весь день пролежать в длинной траве, щекочущей обнажённые участки тела, и смотреть на проплывающие мимо облака; досидеть на утёсе до багряного заката, а потом, в ночи, воспроизводить его на бумаге, сидя на хлипеньком стульчике.       — Помню, — сказал он и тут же замолк, стоило холодной кисточке прикоснуться к тёплой коже. Маленькая тёмно-жёлтая точка появилась на левой стороне груди. Чонгук неотрывно следил за тем, как под ловкими движениями Тэхёна она разрасталась, как прорисовывались малюсенькие семечки, когда Тэ точечно наносил краску. Кисточка скользила по груди легко, нежно, словно хотела приласкать. Чонгук замер и, кажется, совсем перестал дышать. Каждое аккуратное движение отдавалось приятными мурашками по всему телу, заставляя Чонгука разомкнуть влажные от слюны и частых покусываний губы.       Тэхён рисовал на чужом теле с увлечением, ему нравилось закрашивать тёмные татуировки яркими красками. У них тут, если говорить откровенно, зарождалась какая-то незримая, интимная связь, недостижимая для многих взаимоотношений. Уютное молчание вкупе с сильнейшей любовью к друг другу создавали неповторимую атмосферу, которая затмевала отчаяние, вызванное нехваткой денег, и ноябрьский холод. Чонгук позволял ему не только измазать увитую татуировками грудь масляными красками, но и украсть собственное сердце в двенадцатый раз.       У Чонгука редкие волоски на руках встают дыбом не от прохлады в комнате, а от того, какими размашистыми движениями Тэхён рисует лепестки. Растягивает краску по коже, делает маленький завиток и ведёт обратно к сердцевине. Он настолько занят своей работой, что не замечает, как Чонгук вздрагивает и сжимает рот в тонкую полоску, когда мягкая кисточка проходится по соску, окрашивая аккуратный розовый бугорок в жёлтый. Чонгук просто не может контролировать это. Тэхён наносит второй слой краски оттенком посветлее, будто специально задерживается на торчащем соске, приводя его в возбуждённое состояние. Каждая мышца натягивалась в струну под ненавязчивыми касаниями кисти.       — Ой, — Тэхён прыскает в кулак и не может сдержать хихиканье. Он смотрит на раскрасневшегося Чонгука и смущается сам, потому что Чон держится из последних сил: сжимает пальцы в кулак и жадно смотрит на Тэхёна, прикрывшего ладонью рот. Краска на соске постепенно высыхает, заставляя возбуждение скапливаться в паху.       — Заканчивай свой подсолнух быстрее, — нетерпеливо рычит он сквозь зубы, и Тэхён тут же повинуется: набирает свежую краску. Строгий голос младшего эхом раздаётся в голове. Руки подрагивают от предвкушения, отчего линии выходят не совсем ровными. Краска наслаивалась, делая рисунок объёмным, а небрежные мазки походили на волны, греющиеся в солнце Архипелага. Тэхён задерживает дыхание и теряется, забывает, как дышать, как управлять кистью. На него накатывает такое сумасшедшее желание, что вместе с кровью по венам циркулирует страсть, выкрашивая лицо и шею в красный.       Золотой подсолнух величественно раскинул свои лепестки по всей левой груди Чонгука, закрыв собой несколько геометрических рисунков и чернильных надписей. Тэхён полюбовался им несколько секунд, улыбнулся сам себе и спешно опустил грязную кисточку в банку с водой, чтобы очистить ворсинки от жёлтого и набрать зелёный. Он действительно пытался рисовать быстрее, потому что животное желание Чонгука не переставало давить и подгонять, а затуманенный похотью взгляд грозился прожечь в Тэхёне дыру — то и дело падал к натянувшему домашние штаны возбуждению, побуждая художника инстинктивно смачивать языком губы.       Зелёный стебель прошёлся прямо по рёбрам, за которыми загнанно билось сердце. Тэхён провёл изумрудную линию до кромки штанов и остановился, задержав кисточку на месте в нерешительности. Деревянная, его любимая волшебная палочка застыла так же, как и Тэхён, краем глаза наблюдающий за Чонгуком.       — Продолжай, — прошептал тот, подталкивая Тэхёна к действиями и как бы намекая, что неплохо было провести кисточкой ещё ниже. Одарив Чонгука коротким взглядом, Тэхён отложил испачканную палитру в сторону и принялся исполнять обещание.       Один из двенадцати подсолнухов теперь красовался у Чонгука на груди — там, где бьётся сердце.