Я не говорю по-кошачьи (I Don't Speak Meow Language)

У неё нет документов, чтобы попасть в Верхнее Кольцо, так что ей остается только написать письмо Аангу и остальным, чтобы они забрали её и разобрались с формальностями. Письмо должны доставить на следующий день. К счастью, Дядя и Зуко так добры, что позволяют ей остаться у них столько, сколько потребуется. К несчастью, у них только две кровати и нет запасных подушек или одеял. — Я просто посплю в гостиной, — предлагает Зуко, пожимая плечами. — Можешь спать на моей кровати. Ей нужно время, чтобы понять, что он сказал. Она слишком занята сравнением их роста или, скорее, мыслями о том, насколько ей приходится запрокидывать голову, чтобы посмотреть ему в глаза. — Э-э, Катара? — окликает он. — Ты довольно высокий, да? Он растерянно моргает: — Наверное. Она убирает выбившуюся прядь за ухо, глядя на него из-под ресниц: — Ты бы сказал, что ты могущественный покоритель? У него на лбу появляется складка: — Э-э… Надеюсь. А что? — Да так, ничего. Она быстро спешит помочь Дяде с приготовлением ужина. Это не останавливает румянец, заливающий её щеки. Зуко, может, и хочет забыть всю эту историю с истинной любовью, но она не может не думать об этом, тем более, что он соответствует многим вещам, которые Тётя Ву упомянула в предсказании. Что, если он действительно её суженый? — Вы кажетесь слегка смущённой, — говорит Дядя, лукаво ей улыбаясь. — Я-я… просто… Он посмеивается: — Не волнуйтесь, моя дорогая. Я понимаю. Её лицо багровеет: — Н-нет, Вы неправильно поняли. Мы просто друзья. — Разве я сказал, что вы не друзья? Ох уж этот хитрый старик. У него даже хватает наглости подмигнуть ей. — Просто дайте мне эту ложку, — бормочет Катара, выхватывая у него ложку. — Я помешаю. А Вы подготовьте овощи.

***

Подушка пахнет Зуко. И одеяло тоже. Она прижимает его к себе, вдыхая знакомый запах и скучая по теплу, к которому так привыкла по ночам. Без него в постели холодно. Пусто. Она ворочается, меняя позу каждую минуту, пока наконец не сдается и не открывает дверь в гостиную. Слабый свет проникает сквозь ставни, выхватывая его тёмную фигуру на полу. — Зуко? — шепчет она. Шуршит ткань, а потом над его ладонью загорается пламя. Он свернулся калачиком на боку, прижав колени к груди, и одна из его туник наброшена на него, как слишком маленькое одеяло. Ему, кажется, неуютно. — Что? — Эм. — Она закусывает губу, опуская глаза. — Я не могу заснуть. Он вздыхает: — Я тоже. — Хочешь… хочешь зайти сюда? При слабом свечении огня сложно сказать, но, кажется, его щёки порозовели: — Ты имеешь в виду, к тебе? — Ага. То есть тебе, кажется, не особенно уютно там, и я… я вроде как привыкла спать рядом с тобой. Он на мгновение замолкает: — Ты уверена? Ты больше не кошка. — Я знаю. Какое-то время они просто глазеют друг на друга. Её сердце колотится в ритме песни, которую она только начинает понимать. — Ладно, — тихо отвечает он. Отблески пламени танцуют на стенах, когда он присоединяется к ней на кровати. Теперь, когда она уже не кошка, места становится маловато. Она не может свернуться клубочком в уголке между его шеей и плечом или устроиться у него на животе. Вместо этого им приходится придвинуться друг к другу, чтобы они могли поместиться на матрасе вдвоем. Он всё ещё пытается сохранить между ними хоть какую-то дистанцию, но она прижимается к его груди. Он громко глотает. — Так лучше, — говорит она, обнимая Зуко. Его сердце бьётся слишком быстро. Как и её собственное. Не может быть, чтобы он тоже этого не чувствовал. Их глаза встречаются, и она поражена тем, насколько золотые и тёплые его глаза в этот момент, точно пламя, мерцающее над ними. Он смотрит на неё почти так же, как когда она была кошкой. Почти. В его взгляде что-то изменилось, что-то, что заставляет бабочек порхать в её животе. Тогда она понимает, что ей всё равно, что Тётя Ву увидела в линиях на её ладонях и поцелуй ли разрушил заклинание. Важно только то, что говорит ей сердце. — Могу я сказать тебе кое-что? — шёпотом спрашивает она. Он кивает. — Я… — Её сердце бьётся ещё отчаяннее, нервы пытаются остановить её язык. — Не думаю, что хочу быть тебе просто другом. Его глаза слегка округляются. — Сказать по правде, я… — Она наклоняется достаточно близко, чтобы почувствовать его дыхание на своих губах. — Я думаю, что… — Что? — Его голос такой же тихий. Они смотрят друг другу в глаза ещё мгновение перед тем, как она наклоняется ещё немного. Их губы соприкасаются — невесомо, как взмах крыльев бабочки. Когда она отстраняется, её лицо вспыхивает. Его глаза всё ещё закрыты. — Э-э, да, — бормочет она, опуская глаза. — Полагаю, теперь ты… Он прижимает ладонь к её щеке, а затем и губы к её губам. Огонь гаснет. Она моргает, но вскоре закрывает глаза и растворяется. Поцелуй нежный и неуверенный, словно отражение их неопытности. Но они не останавливаются на этом. Чем больше встречаются и разделяются их губы, чем больше соприкасаются и прижимаются их тела в темноте, тем естественнее ощущается происходящее. Он. Она. Дыхание в унисон. Его ладонь в её волосах, а пальцы свободной руки сжимают её бедро. Мир сливается в гулкое сердцебиение и ускоренный пульс, в трепетную дрожь и жар. Зуко неожиданно отступает, отстраняясь от неё, и быстро кладёт руку ей на плечо, словно для того, чтобы остановить её. Он тяжело дышит, впрочем, и она тоже. — Что такое? — спрашивает она. — Я сделала что-то не так? — Н-нет. Всё в порядке. Я просто… может быть, нам стоит притормозить. Её лицо вспыхивает: — О. Конечно. — Нам бы нужно попытаться заснуть. Уже очень поздно. — Ты прав. Она не хочет, чтобы ему было неуютно, и, как он верно заметил, они слегка увлеклись. Её сердце до сих пор бьётся как сумасшедшее. Он выпускает её плечо и переворачивается на спину. Она слышит, как он пытается перевести дыхание. — Зуко? — М-м-м? — Я просто хочу, чтобы ты знал, я… Я рада, что ты нашёл меня. Я рада, что это был ты. Он нащупывает её руку в темноте, переплетая её пальцы со своими: — Я тоже.