День Предков

      Пустой внутри пластиковый клинок волочится по асфальту. Неудобный, нелепый. Даже не детская игрушка. В Йеро оружейных дел мастера делали отменные мечи и из дерева… Такими драться было можно по-настоящему. Ими играли дети. А мой «меч» лишь сохранял вид легендарного клинка, внутри будучи пустым. Мне в руки вложили красивую безделушку. Он даже блестит не так, как следует. Конечно, отразить будущее ни один клинок, кроме настоящего Небесного Меча, не способен, но копию могли хотя бы отполировать из уважения к артефакту. Пластмассовый же клинок едва-едва отражал мою восковую физиономию. Я погримасничал, пытаясь свести с лица глупую ухмылку. Но восковые мышцы лица почти не слушались. Улыбка не менялась.       Я брёл по совершенно пустой улице, больше похожей на горное ущелье. Слишком высокие дома. Чёрные гранитные плиты. Словно великанское кладбище. Цветные фонари не спасают, от огромных домов-башен несёт тьмой и холодом. Они давят со всех сторон, кажется, сейчас упадут, раздавят каменной тяжестью. И фонари горят кошмарным зелёным. О, как же я любил этот цвет при жизни! Дурак. Хоть я и помнил, что зелёный связан прежде всего со смертью, мне это казалось чем-то почти весёлым. Лишним знаком отличия. Как та ленточка. Снова притрагиваюсь к волосам. Поганую зелёную прядь хочется спрятать.       Ущелье. Огни фонарей. Смутное воспоминание из детства. «Слетай в то ущелье, налови мне огоньков. Ты упасть не боишься, а те дети боялись. Теперь огоньками летают в темноте…»       Оборванные детские жизни. Ребята играли на грани обрыва… Кто-то сорвался… Хитрый обрыв набрал много детей, схоронил у себя на дне, в темноте. Огоньки, мёртвая малышня. Я сейчас движусь из-за одного такого. Их удобно ловить, они совершенно беззащитны. У взрослых жизнь отобрать гораздо сложнее, зато детские летают и совсем не противятся ловле… Сходство с кладбищем усиливается. Тишина, пустые тропы, высокие дома, похожие на обелиски, и фонари — символы перехода. Не хочу смотреть на всё это. Поднимаю голову.       Но небо надо мной исчерчено нитями. Словно из-за решётки на него смотрю. Как там это называется? Провода? Непривычно. Высокие стены и решётка вверху… Я будто заперт в клетке. Надо решаться. Лететь. Глупо будет всю эту ночь гулять по чужому и противному мне городу. Но как Ву меня встретит?.. Надо набраться смелости, войти к нему с шуткой. И изобразить доброго помощника. Рассказать, какая гадость сейчас выльется на команду в пижамах, успокоить свою совесть… Помочь. Не показывать, что внутри меня раздирает от бессилия. Я жить хочу. Не меньше, чем они все. Но почему-то жизнь «хорошего» человека сохранить — долг всех добрых людей, а меня с моей репутацией никому не жаль. А я просто хочу жить. Дышать. Этот воздух вокруг и для меня тоже. Хочу чувствовать ветер кожей, как раньше. Даже боль ощущать. И холод, и тепло. Разве это много?!       Да. Очень много. Я свою собственную жизнь бездумно растратил. И чужую отнимать права вроде как не имею. Но так хочется!.. Если мне по-настоящему нужно будет, я справлюсь… Но наставника убить не даёт клятва. Да и «пижамы» найдут и прикончат. Тупик. Как всегда.       Дорога пустая. Ровная, чёрная, с белыми рисуночками. Удивительная, как и всё новое. Не плотно сложенные камни, не утоптанная пыль, а что-то гладкое и удобное. Но мне эта чёрная земля чем-то не нравится. И дома эти высокие не нравятся. Вверху бешено воет ветер, я это знаю, но сюда он добраться не может: мешают башни-дома и провода. Могучая стихия сюда долетает лишь в виде жалкого сквознячка и быстро затихает в подворотнях. Мне и самому хочется забиться куда-нибудь и спрятаться от всего этого. Хоть раз отдохнуть. Но мёртвым нет покоя.       Ловлю нить ветра, притягиваю к себе. Уже совсем привычное дело. Чего-то я всё-таки боюсь, но вот чего именно — забыл. Поэтому создавать рядом драконье тело мне почти легко. Ветер нехотя приближается, как воздушный змей на натянутой бечёвке. Постепенно он обретает цвет и осязаемость. Тугие кольца воздуха обрастают блестящей чешуёй, превращаясь в змея. Я привычно взбираюсь в седло. Слева и справа вздымаются похожие на паруса крылья. Поводья беру лишь по привычке — дракон давно подчиняется моим мысленным приказам. Зверь подрагивает от нетерпения, готовый в любой миг взмыть в небо. Значит, здоров. Значит, с ним всё хорошо. Он не восковой, он живой, как и раньше… Глажу змея по скользким спинным пластинам — и ничего не чувствую. Со злости сжимаю восковую руку в кулак, заставляя пальцы смяться. Я уже ненавидел это кукольное тело. Но никакая боль не могла достучаться до моего рассудка, не заставила бы снова что-то чувствовать. Непрочный кокон, не пропускающий ни одного прикосновения — вот что окружало огонёк.       Я наконец дал дракону команду, и он послушно поднялся. Он слишком лёгкий, ему не нужен разбег. Он есть сам ветер. Просто взмах крыльями — и зверь уже далеко от земли. Теперь со всех сторон нас окружают чёрные столбы-дома. Быстрее бы улететь с этого кладбища… Но я даже не знаю, куда. Я совсем забыл эти места. Я понятия не имею, куда двигаться. И змей, как слепой червяк, наугад движется в синей ночной мути. Мне даже не у кого спросить дорогу. Кто поможет страшной восковой кукле в рваной одежде? Уверен, закон о гостях тут давным-давно забыт, а значит, из любого двора меня вышвырнут, стоит мне показаться в поле зрения жильцов.       Внизу проползла ярко освещённая площадь перед музеем. Народ веселится, на сцене крутятся шуты и что-то поют смешными голосами. Мой слух пока не подводил… Нелепая, радостная песня. Совсем не для такого события. Они что, не знают истории праздника?! Не знают, почему принято наряжаться в шутовские костюмы?       А я был почти участником тех событий. Внутри всё сжалось от воспоминаний. Они веселятся. Но это, пожалуй, самая печальная дата в истории острова. Не сразу ведь повелось всей страной поминать Ушедших. Раньше такие дни памяти каждая семья устраивала отдельно, рассчитывая день и цикл своими методами. Но потом появился такой единый день памяти. Появился из-за одного события, которое всё перевернуло. День Предков раньше называли Днём Долга, в который множество воинов острова отдали долг своей родине. Один из эпизодов Войн с Серпентинами, пожалуй, самый страшный. Когда червяки выпустили Его. Своего Отца-Поглотителя. Кормом ему послужили наши воины… Когда жалкие остатки воинства вернулись и всё рассказали, во множестве деревень сразу объявили траур…       Погибшие воины выстроили мост к самым дальним предкам. Живые вспоминали ушедших недавно, вспоминали воинов древности, и так постепенно стали поминать всех мёртвых. Но в один день, отмеченный жуткой бойней.       А шутовские костюмы изначально надевали для того, чтобы успокоить детей. Представления — как отвары сон-травы: забыться, отогнать на время, дать ране чуть-чуть зарасти. И страх отступал. Совсем ненадолго, но этого было достаточно. Мне… Мне помогало.       А людишки и это испоганили. День траура, день памяти стал весёлым праздником. Неужели цветные костюмы и сладости обманули их? Неужели они решили, что это от радости?..       Запутываясь в собственных мыслях, я летел наугад. Нужно снизиться, вспомнить дорогу. Подо мной привычная пустыня. Валуны… Камни… Они, кажется, раньше стояли совсем по-другому. Но песок поменял их расположение, навалился с других сторон. Камни, казалось, расползлись в разные стороны.       Но я узнал это место. Самодельную могильную метку — чёрный коготь ворша с высеченными на нём иероглифами — давно занесло песком, но мне трудно забыть место захоронения. Ким. Ты был той ещё тварью. Но я, если смогу, запущу сегодня в небо фонарь для тебя. Я знаю, какого быть забытым. И никому такого не пожелаю. По сравнению с теми людишками, что живут сейчас, ты достоин памяти как никто иной.       Я снижаюсь, опускаюсь на песок. Тот липнет к мягким восковым ногам, скрипит между пальцами. Даже после смерти босым оставили… Проваливаюсь почти по колено, но упрямо иду к могиле. Камни словно устроили собрание вокруг неё. Они особые. Они долго хранят солнечное тепло. Помнишь, как мы возле них ночевали, Ким? Как ты тут и раскрыл свою стихию… Кто-то — обычный огонь, стремящийся к разрушению, а ты — само солнце. И тепло чёрных камней. Ким, они всё ещё греют твои кости?..       Посидеть на песке, помолчать, вспомнить. Ким, запущу фонарь. Украду, нам не привыкать. Надо. Традиция требует. Если бы ты стоял здесь, ты бы из меня кулаком этот фонарь выбил, скотина… Иногда тебя не хватает. Ты дурак, а потому помогаешь не думать, когда это не нужно. Например, сейчас. Мне нет смысла копаться в своей памяти и лишний раз травить душу. Я мог бы притвориться идиотом и невежей, мог бы просто гулять по ненавистному городу, а не поминать практически чужого человека и не давать подсказки слабакам. Иногда лишние мысли не нужны, особенно когда они переходят в действие.  — Ким… Киты в небе под запретом, — прошептал я нашу поговорку. Ветер дунул мне в лицо, облепил песчинками. Я, наверное, сейчас стал ещё страшнее. Но ухмылка пропала. Воск стал мягким, и я смазал её рукой. Теперь у меня неровная безгубая щель вместо рта, а, пусть.

×××

      Я иду почти тихо.       Помнится, Ву учил меня бесшумно ходить по сухим шуршащим листьям. И у меня получалось. Эх, где всё это сейчас?! Облепленные песком мягкие ступни впечатываются в обугленные доски. Дом… Не устоял, родимый. От огня к огню иду. Случайно наступаю на торчащий из земли кусок дерева. Острый колышек протыкает ступню насквозь. Морщусь от этого зрелища, но не ощущаю боли. Выдёргиваю ногу, иду дальше. Ву, где вы?       Нахожу его по мигающему сиянию фонаря. То красный, то зелёный. Какой победит?.. Зелёного пока больше. Сам старик почти незаметен на светлых камнях. Вот он встаёт и начинает вещать что-то о луне. Она сегодня особенно крупная и покрыта узором. Меня всегда эта вещь удивляла. Почему так?.. А старикан говорит, будто обращаясь к кому-то… Ко мне?!  — Затмение — это всегда знак. Но вот что он означает в этот раз — добро или зло? — тоном великой мудрости произносит учитель.       Я подбираюсь совсем близко. Если бы я мог, я бы дышал ему в спину… В шляпу. Снова с ужасом понимаю, что я выше него. Снова всё сжимается внутри. Я представляю, что было бы, если бы моей смерти не было. «Здравствуй, Морро. А ты подрос… Наконец-то». И я не был бы кошмарной восковой куклой.  — Зло… Страшное зло, — наконец осмелев, произношу я.       «Зло» — моё погоняло после Посвящения. Ву был верен принципу «Если хочешь что-то прогнать — позови это!» и сделал моим именем ученика иероглиф «зло». Думаю, он просчитался. Но всё-таки это моё имя.       Ву театрально вздрогнул, ахнул. Он узнал мой искалеченный голос. Вот старик поворачивается и говорит спокойно:  — Морро! Что привело сюда моего бывшего ученика?! Как ты смог вернуться?       Звук произнесённого им моего имени успокаивает. В нём нет укора, как раньше. Только спокойная деловитость. Но уже в следующий миг на лице наставника проскакивает ужас. Ещё бы. Ожидал увидеть уродского призрака, а увидел уродскую восковую куклу со смазанным ртом и густо облепленной песком физиономией. Огонёк разогрел воск, сделав его уязвимым. Это тело долго не протянет, разрушится до утра.  — Спросите лучше не «как», а «зачем», — невозмутимо отвечаю я. — И аккуратнее со словами. Говоря, что я больше не ваш ученик, вы развязываете мне руки.  — Тело моего ученика давно сгнило. А дух всегда был свободен, — тихо отвечает Ву. — Я имею право приказывать человеку, но не… кукле. Ты явился затем, чтобы убить меня?       Я взмахиваю мечом вместо кивка и добавляю:  — И занять ваше место среди живых.       Ву сам говорил, что добро, зло, жизнь и смерть в мире лимитированы. Что если из моей жизни ушёл хороший человек, то обязательно появится другой, не хуже. То же самое и с жизнями. Чтобы пришёл новый, нужно убрать старого…  — Мне больно это делать, но я снова нанесу тебе урон, — скорбно произносит старик.       И наносит.       Бамбуковый шест неожиданно легко входит в моё восковое брюхо, намереваясь пробить насквозь. Его останавливает лишь проволочный каркас. Ву замирает, зачарованно глядя на застрявший у меня в животе шест. Я смеюсь и говорю:  — Вы неправильно меня поняли! Да, я пришёл за этим. Но я не собираюсь этого делать.       Ву смотрит на меня подозрительно.  — А что же собираешься?  — Я пришёл не драться, а предупредить.       Вот тут он, кажется, несколько растерялся.  — Вашим воинам в пижамах грозит опасность, — продолжил я. — А всё потому, что они забыли об одном из своих. О том, кто и сам себя едва видит.  — Коул?..  — Объясню позже. А сейчас нужно собрать пижамы вместе, пока их число не сократилось. Хотя, по-моему, их слишком много…  — Морро!  — Минута промедления — минус пижама! Вперёд, к кораблю!       Ву тюкнул меня посохом ещё раз, оставив вмятину на затылке. Но восковая фигура может и наглеть, командуя собственным учителем. Потому что ей всё равно не больно.       Я начинаю спускаться по до боли знакомой лестнице к кораблю. Ву бредёт следом.  — Но почему не на драконах? — вдруг спрашивает он.  — Киты в небе под запретом, — быстро произношу я.       Когда на мастеров стихий начались гонения, такие, как я, без особых проблем кочевали по стране, наскребая на жизнь кто как может. И главным транспортом были, конечно же, драконы. Но если зверя замечал хоть один человек, настроенный против мастеров стихий, для вызвавшего дракона это кончались очень и очень плачевно. Поэтому летать старались меньше. И если кто-то, капризничая, спрашивал «А почему не на драконах?!», отвечали «Киты в небе под запретом!»       А киты — потому что само слово «дракон» было запрещено.