Мой внутренний голос

С чувством вины все непросто. Никогда не заходи слишком далеко. Потом будет поздно. Сознание греха поселится в тебе, и тебе станет казаться, что ничего хорошего ты уже не заслуживаешь. Вообще ничего не заслуживаешь. И ты начнешь относиться к другим людям так же плохо, как к самому себе.(с)

— Очень плохо, очень грустно! Может, дело в том, что мой испанский ужасен, и сеньора Руалес меня не понимает. Или же проблема всё-таки в её Альцгеймере, но каждый раз она снова и снова спрашивает меня о семье, хотя я хожу в маленький магазинчик её сына почти полгода. Поняв, что она не помнит наши беседы, я первые пару десятков раз развлекался, веселя сеньору рассказами о похождениях моих находчивых отпрысков. Однажды я потратил целых двадцать три минуты на беседу из своего теперь бесконечного запаса времени. Не самое плохое развлечение. Но оно потеряло свою новизну, и теперь я каждый раз терпеливо объясняю, что я вдовец. Нет, не нет близких. Голос в моей голове хмыкает. Никому не помогал, и мне никто не помогал. Хмыканье в голове всё яснее. Нет, не любил. — А вот это уже откровенное враньё! – заявляет мой внутренний собеседник. — Какая разница? Она завтра всё забудет, — отвечаю я, привычно принимая сожаления и благословения сеньоры. — Вот именно. Мог бы попрактиковаться в честности с тем, кто точно никогда не использует правду против тебя. — Не вижу смысла. — Она всегда просила от тебя только честности, — заявляет он. – Говорила, что именно в вечной, бессмысленной порой лжи твоя главная проблема. — Её здесь нет, — устало отвечаю я, медленно бредя по затопленным солнцем узким улочкам. — И поэтому вся честность живёт внутри! – хохочет он. Мы препираемся всю недолгую дорогу до другого магазинчика. Мне нужно пополнить запас вина. Всего лишь маленькая новая привычка в моей новой жизни. Мой внутренний голос молчит, не выдавая привычного комментария о том, что ей бы моё пьянство не понравилось. — Знаешь, если подумать, всё, что ты тут делаешь, должно быть максимально другим, — медленно тянет он, а я подбираюсь. Это что-то новенькое. – Ты спишь на кровати. По крайней мере, пытаешься. У тебя появился какой-никакой распорядок дня. Ты озаботился правильным питанием и регулярно плаваешь и ходишь на пляж. Хотя все пляжи, конечно, похожи… Ты перестал следить за людьми и устраивать им глупые ловушки. Из-за чего, кстати, я схожу с ума от скуки. Почему бы не намекнуть тому бородатому рыбаку, что его верная жена не так уж и верна ему, и как минимум один сын ему не сын, а племянник? Прости, отвлекся. Так вот, ты расстался со своей обувью и одеждой, даже штаны не носишь. Я смотрю на свои грязные пальцы в легких сандалиях, но молчу. — Это вроде как должно помочь тебе забыть прошлую жизнь и начать новую, но каждая такая мелочь, напротив, напоминает, как было там, а? К примеру, тебе сейчас снова начнут предлагать местную текилу, но ты не купишь её, ведь текилу ты пил … — Заткнись! – это я кричу вслух, мало заботясь об окружающих. Меня и так все жители этого маленького городишки считают добрым, но слегка чокнутым гринго. Странно, но он затыкается. Я знаю, что это ненормально, что это если не сумасшествие, то на один шаг от него, но ничего не могу и не хочу делать. Мой внутренний голос – единственный способ поговорить на английском, подумать. И неважно, что иногда он меня бесит. Я захожу в магазин, не глядя выбираю бутылки, улыбаясь, отказываюсь от текилы, на ломаном испанском поясняя, что мой желудок не выдержит. Продавец не спрашивает, как мой желудок выдерживает такое количество вина. Я выхожу на улицу и делаю первый глоток, несмотря на жару. Иду к себе, лишь ненадолго задерживаясь посмотреть на игру в футбол местных ребят. Голос в моей голове молчит. Наверное, обиделся. Я улыбаюсь и показываю ребятишкам пару простых фокусов, кидаю им монеты, появляющиеся у меня в руках. С деньгами у меня проблем нет. А ведь всего лишь стоило завести пару оффшорных счетов. Поездки раз в пару месяцев в более крупный город для снятия уже стали частью рутины. — Смотри-ка, ты был так умён, что предусмотрел способ обеспечить себя в бегах. Но найти эффективный способ общения с домом у тебя мозгов не хватает. — Деньги мне нужны, а общение – нет. — Ты можешь вытянуть деньги из любого за считанные минуты. Такой отговоркой и малыша не проведешь, — ехидничает голос в моей голове. День продолжается в мелких спорах с собой, под яркими лучами солнца и шумом волн. Днём я ещё могу контролировать его, могу подавлять, могу заставить себя сконцентрироваться на чём-то другом, но чем ниже садится солнце, тем сильнее становится мой противник. Ночами он просто невыносим. Он прав, когда говорит, что я пытаюсь спать на кровати. В конце концов, я всегда устраиваюсь на полу. Мне нужно что-то максимально другое. Не мягкое. Каждый раз перед сном, пародией на сон, я с закрытыми глазами пытаюсь вспомнить о последних секундах жизни Джона, об ужасе в его глазах. Пытаюсь напомнить себе, что исполнил обещание и достиг цели. Радости, правда, я не чувствую. Голос в моей голове нахально меняет картину мести на воспоминания о последнем объятии с Лисбон, о запахе её волос. Я ворчу и переворачиваюсь на бок, не давая воспоминаниям зайти слишком далеко. Мне сложно возвращаться в мою нынешнюю реальную жизнь после них. — Я не мог остаться. Я бы её уничтожил. — Ты не смог сделать это за десять лет, так почему? – он настойчив. Вопрос гулким набатом раздается в моей черепушке. — Если помнишь, мой план сводился к тому, что я не собирался жить после смерти Джона, — напоминаю я. — Помню, помню. Картинное самоубийство на фоне красного заката или рассвета, или под алыми раскатами грозы, — фыркает он. — Нет, мы просто должны были умереть вместе. Это не самоубийство! — Лжешь, Патрик, ты лет шесть назад перестал думать в таком драматичном ключе. Ты не планировал умирать. — А ты бы, что сделал, раз такой умный? – я бью подушку кулаком. Я злюсь, ведь он прав. Я перестал планировать свою смерть, но так и не осмелился планировать свою жизнь. На несколько тягостных минут наступает тишина. — Я бы убил его, — тихо говорит мой собеседник. – Я бы убил, и он бы смотрел в мои глаза. Но потом я бы нашёл способ представить всё как несчастный случай. Меня бы не осудили. Никому в голову бы не пришло. И я бы остался в Калифорнии. И КБР бы не разрушили, и Лисбон, возможно, получила бы награду, повышение, признание, пускай ей это и не нужно. А потом, спустя достаточный промежуток времени, я бы позволил себе быть не просто рядом, но с ней. Я тихо шиплю ругательства сквозь зубы. Описанное им слишком заманчиво и когда-то было бы вполне реальным для воплощения. У меня кружится голова от одной лишь мысли о возможном развитии событий, о перспективах и надеждах. Только в моем случае не одно «но». — Иногда мне кажется, Патрик, что единственная истинная причина твоего побега в том, что ты не знаешь, как жить без чувства вины, — я слышу нотки сочувствия. – Сначала перед семьей. Потом — перед Лисбон. Тебе нужен этот груз на плечах, иначе тебе будет плохо. Ведь ты недостоин, да? Не заслужил? И ты правда думал, что те десять лет ты не жил. Не жил, не создавал связи, не получил команду, не стал испытывать чувства. Я резко открываю глаза и на долю секунды пытаюсь понять, почему не вижу на потолке привычного пятна в виде Элвиса. Мой диван снова сместили? В голове раздается довольный смех. Я резко сажусь. — Я не могу вернуться. — Да, не сейчас. — И наладить связь не могу. — Думаешь, односторонняя связь лучше? Но ты же умираешь от желания узнать, как у неё дела. — Если она будет отвечать, её смогут объявить соучастницей. — Ага, а гора твоих писем к ней и отсутствие её писем к тебе сойдет за доказательство того, что она не знает, где ты? И ничего не писала? — Я не могу. — Потому что не сдержишься? Да. — Я всё разрушил, — шепчу я, скорее ради того, чтобы последнее слово было за мной, а не за… мной. Тогда это казалось правильным – лучше полностью уничтожить привычный мир, проще будет уйти. Но это снова был чертовски эгоистичный поступок. Непродуманный поступок, ведь теперь мне некуда возвращаться. Вернее, мне не за чем возвращаться, поправляю я себя. Я не должен хотеть вернуться, но хочу. Впервые за долгое время хочу привязать себя к месту или к человеку. Только мосты сожжены слишком хорошо. Атомная бомба не была столь эффективна как жалкий ублюдок Джейн. Жаль, что эмоции я не могу уничтожить так просто. Я думал, надеялся, что после смерти больного мерзавца я успокоюсь, освобожусь, начну жить в настоящем. Но в реальности всё гораздо хуже. От желания мести, от бесконечных повторений и попыток угадать я уставал и порой разрешал себе расслабиться, снять цепи, отвлечься, подарить пару часов отдыха. Устать от мыслей о Лисбон я не могу, не могу сбежать. Не хочу. Просто мысли делают меня менее одиноким. Тоска и грусть по семье другая. Их нет, я не встречу их никогда, ничего не передам, не скажу, не обниму. Жить в мире, понимая, что Лисбон живет, просыпается, сражается, борется в сотнях милях от меня, в паре дней нелегального пути и нескольких гудках телефона, невыносимо. Я встаю, сажусь на старый стул, невидящими глазами смотрю в окно. Я – идиот, дважды идиот, сам загнавший себя в ловушку. Но ведь так лучше. Я смог начать новую жизнь после трагедии, смогу и сейчас. Мне не нужен ехидный комментарий, чтобы знать, как жалко это звучит. В комнате ещё темно, но я привычно тянусь к бумаге и ручке. — А ты заметил, что с каждым разом ты сдаешься мне чуть раньше? — – внутренний голос звучит самодовольно. — Да, — коротко и безмолвно соглашаюсь я. — Начинай. Однажды я сдамся окончательно и снова пойду на поводу своего эгоизма, маскирующегося под честность. Моя рука на миг зависает над бумагой прежде, чем вывести «Дорогая Лисбон»