Лю Цингэ все смотрит

Лю Цингэ все смотрит. Злостно, недоверчиво, надломленно, влюбленно, с трепетом. Смотрит и смотрит, пока глаза не начинают слезиться, смотрит на тонкую фигуру в зеленых, как ростки бамбука, шелках, на белые нежные руки, на чистый, умиротворенный взгляд и полуулыбку, сокрытую тенью от веера, и в сердце у него сладко и больно тянет так, что хочется растереть сведенную судорогой мышцу рукой, чтобы стало легче. Или прикоснуться к разлитым гладким шелком по спине чернильным волосам, к узкому запястью, к затянутой тугими поясами талии — невесомо, просто проверить — можно ли, а потом одернуть руку, как ото льда. Но Шэнь Цинцю не похож на лед. Солнце ласкает его кожу — гладкий белый нефрит, — одаривает трепетным сиянием, льется волной бликов по смоляным прядям, а Шэнь Цинцю обласкивает заботой и вниманием всех остальных. Он чуток, он утончен, он спокоен, он нежен, а тени от ресниц невесомо дрожат на плавной линии скул, когда он чуть щурит глаза не в силах сдержать ласковую улыбку. От этой улыбки замирает — умирает, — Лю Цингэ. Его сердце бьется пойманной птахой, пойманной еще в той пещере, когда Цинцю спас ему жизнь, и Бог Войны ненавидит себя за это. Ненавидит лорда пика Цин Цзин, ненавидит за свою перед ним слабость, ненавидит за то, что тот стал таким — стал добрым, стал понимающим, стал легким и невесомым, как перо журавля. Стал недосягаемым. И любит. Любит так сильно, что больно самому. Он тянется к этой нежности, к этим ласковым и мягким рукам, хочет взять их в свои, прижаться щекой, исцеловать длинные пальцы, бьющуюся жилку на запястьях, выпирающую косточку. Вместо этого он грубо хмыкает на заботливые слова. Вместо этого он молчит. Вместо этого он наблюдает. Смотрит. И смотрит. Какой дурак, проскальзывает у него в голове, когда Шэнь Цинцю обмахивается веером. Идиот, когда мягко гладит по волосам и журит своего лучшего ученика. Прекрасен, — когда спит у Лю Цингэ в руках. Это мгновение — слишком быстрое, несправедливо краткое, — обдает щеки кипятком, и руки — впервые, — дрожью. Шэнь Цинцю невесомый и теплый, его хочется держать вечно, укрывая широкими рукавами от ночи. Яд в его крови совсем измотал тело, и Цинцю заснул зыбко на руках во время чистки меридианов. Бог Войны беззастенчиво ворует эти секунды, чтобы провести в миллиметре от нежных щек, от уязвимого, расслабленного лица, красивого неброской, неявной красотой — завораживающей плавностью черт, изящной простотой линий, изгибом бровей. Пропустить сквозь пальцы тяжелые, гладкие волосы, прижать прядь к лицу, вдохнуть тонкий аромат. Цинцю вздрагивает в его объятиях, трепещет длинными ресницами, открывает чистые, глубокие глаза. — Шиди Лю, — сонно тянет он, и Лю Цингэ едва успевает отпустить руку и натянуть маску холодного пренебрежения, впрочем, помогая сесть. У Цинцю чуть съехали верхние одежды, и сам он выглядит слишком беззащитным, слишком открытым для мира. Слишком досягаемым. — Спасибо, шиди, — улыбается Цинцю, этот дурак, даже не пытаясь прикрыться веером. От его близости больно. И сладко. — Следи за собой, — непонятно к чему говорит Цингэ и сам себя затыкает. Что за чушь он морозит? Но невозможно взять речь под контроль — только не когда Шэнь Цинцю так ласково, так нежно смотрит, только не когда его глаза отражают свет луны и звезд, только не когда он сам почти весь мерцает в темноте ночи. Только не когда его пальцы ловят отдаляющегося Цингэ за рукав. — Спасибо, шиди, — еще раз говорит он, как-то проникновенно, как-то виновато, так, словно хотел сказать совсем другое, — спасибо. И Цингэ не в силах вырваться из такого слабого захвата. Он застывает — смотрит прямо, отчаянно, пристально, судорожно впитывая этого лорда пика Цин Цзин — нет, Шэнь Цинцю, — до мельчайшего штриха. Чуть смявшееся ханьфу, выбившуюся из прически прядку, слипшиеся в уголке глаз ресницы, высокий чистый лоб, уязвимый взгляд. И всего этого слишком много, чтобы можно было выдержать, все это давит на лорда, топит в водовороте чувств, выбивает воздух и прибивает к земле, как распятую за крылья крохотную ничтожную бабочку. Лю Цингэ застывает камнем. Яростно, измученно смотрит на Шэнь Цинцю. И протягивает руку в ответ.