Часть 1.
16 мая 2019 г., 09:18
— Никита, чем ты занят? — в мастерскую вплыла Милана и скучающим взглядом окинула обстановку. — Фи, какой бардак.
Ну, а что она каждый раз ожидает увидеть? Это мастерская художника — холсты, рамы, банки с краской и… творческий беспорядок. Но ей, разумеется, не понять.
Моя супруга — легкомысленная дама, недалёкая, но прагматичная и жадная. Её внешность отвечает всем требованиям современной моды: тощая, спортивная фигурка, ножки от ушей, сексуальные губки и белокурые кудряшки. И, следует добавить, полное отсутствие совести.
— А-а, всё калякаешь… — разочарованно протянула она. — А я вот собралась во Францию. Помнишь, я тебе говорила?
— Помню, — отозвался я.
— Ты по-прежнему не хочешь поехать со мной?
— Нет, — я отрицательно помотал головой.
Меня устраивали отношения, которые установились между нами: она живёт сама по себе, я — сам по себе. Я не вижу её неделями, а иногда и месяцами, и меня всё устраивает. Даже не знаю, зачем она ещё периодически появляется в моей мастерской.
— А знаешь, — Милана уселась в кресло, она явно никуда не спешила, — твоя мама не одобрила бы твой образ жизни. Она, как и твой отец, мечтала… — завела она привычную волынку.
— Да что ты можешь знать? — перебил я. — Мама умерла. Ты даже не была знакома с ней.
— И, тем не менее, я знаю. Я точно знаю, какого будущего хотели для тебя твои родители.
И вот тут она была права. Всё, что она говорила о моей жизни, могла бы сказать моя мать. Милана вообще во всём походила на мою родительницу, разве что свою мать я любил, а Милану в последнее время едва ли мог выносить.
Я отодвинул в сторону мольберт, размял затёкшую шею и под вдохновенный истеричный монолог уставился в огромное, почти во всю стену, зеркало. Зачем мне здесь такое зеркало, я и сам не знал, но Амалия, моя младшая сестрёнка, сказала, что так помещение кажется просторней, и я не стал с ней спорить. Оно мне в общем-то не мешает, разве что напоминает о том, как я постарел.
Стараясь не вслушиваться в трескотню Миланы, я отошёл к окну, в который раз рассуждая о бессмысленности бытия. Всю свою жизнь я размышляю о том, что я совершенно не похож на других людей, и много рассуждаю о ходе своей жизни.
С самого детства. Хотя в детстве мысли были совсем другие…
Например, я думал, что, возможно, я инопланетянин. Меня подкинули моим родителям, чтобы я освоился, узнал побольше о жизни на Земле, а родителей загипнотизировали, потому они и считают меня своим ребёнком. И мечтал о том дне, когда за мной наконец прилетят мои соотечественники, и я гордо вознесусь по лучу света в летающую тарелку.
Или думал, что я просто какая-то другая разновидность разумной формы жизни на Земле. Ну мало ли? Эволюция-то идёт своим чередом.
А ещё я всегда любил рисовать. Любил и умел. Нет, меня никто не учил, это было со мной с рождения. Но отчего-то мои рисунки приводили в восторг лишь учительницу изо. Родители на замечания гостей: «Ой, какой талантливый мальчик!» лишь скептически пожимали плечами. Оба — успешные адвокаты, они не разделяли моей любви к «бумагомаранию». Одноклассники завидовали и злились. Я и так был не очень общительный, а мой талант сводил на нет шансы обзавестись друзьями.
Я много времени проводил в одиночестве, правда, я от этого не страдал. Как-то привык с малолетства. Мне было интересно и с самим собой, у меня были свои игры, понятные только мне одному. Но мои ровесники находили это странным.
Словом, я всегда чувствовал, что я не такой, как все. Конечно, с возрастом это проходит. Ну не то чтобы совсем проходит… Просто, когда я в детстве говорил маме, что чувствую себя непохожим на других, она лишь отмахивалась: «Не выдумывай!», — и всячески пыталась изгнать из моей головы эти странные мысли, которые, впрочем, сама она называла идиотскими. Про отца и говорить нечего, он был из того типа людей, для которых единственное существующее мнение — их собственное. Он никогда ни о чём не разговаривал со мной, лишь отдавал распоряжения, что я должен делать, а чего не должен.
Естественно, ни о какой художественной школе речи быть не могло. И в юридический ВУЗ меня запихали тоже родители. Конечно, они хотели как лучше. Они заботились обо мне, говоря, что художник — это не профессия.
И так уж повелось, что я в своей жизни всегда делал только то, чего от меня ожидали, ведь это было правильно, так сказали родители. А все мои желания и стремления, заложенные от природы, почему-то всегда противоречили родительским взглядам, а, значит, были противоестественными, и от них следовало избавляться.
Но разучиться хотеть что-либо я так и не смог, поэтому, став старше, просто перестал показывать людям свои «странности», закопав их глубоко в подсознании.
И вот там, в глубине моего существа, и находился мой мир. В этом мире было хорошо, надо было лишь никому о нём не рассказывать. Таким образом, я стал проводить ещё больше времени в одиночестве.
В универе я был столь же необщителен, просто посещал занятия, стараясь учиться хорошо. В какой-то момент мать уговорила отца, и мне всё-таки было позволено заниматься живописью, видимо, она поняла, что моя самоизоляция от окружающего мира ещё более ненормальна, чем все странности, которые она во мне обнаруживала до этого. Она надеялась, что я начну общаться хотя бы с такими же чокнутыми художниками, как сам. Но я больше не хотел никакого общения, слишком уж много тайн от окружающих у меня накопилось за годы жизни. Это, конечно, были ненастоящие тайны, просто нечто, о чём я мог говорить только с самим собой.
Но среди всех этих тайн была одна, самая страшная.
Дело в том, что я был давно и безнадёжно влюблён. Казалось бы, что такого? Но не всё так просто… Ведь объектом моей душевной привязанности стал мой однокурсник по универу.
Конечно, мы живём не в каменном веке, но… Для меня признание в подобном стало бы самоубийством. И тут я боялся не посторонних, куда страшнее была бы реакция родителей. Если даже мои художественные способности расценивались ими как отклонения от «нормальности разумного человека», то, узнай о таком отец… Даже не знаю, что он сделал бы быстрее — убил меня или умер сам.
И дело тут вовсе не в том, что мои предки, светлая им память, были семейкой гомофобов. Нет. Просто, как бы получше объяснить?.. Для них мир делился на правильное и неправильное. На нужное и ненужное. На чёрное и белое. И третьего никогда не было дано.
При этом родители не имели ничего против того, что другие, посторонние люди занимались неправильным, ненужным, чёрным. Пожалуйста! Но вот если дело касалось семьи (читай — меня), то тут запретов и ограничений было побольше, чем в уголовном кодексе.
Самое страшное, что Влад, так звали того парня, ответил мне взаимностью. Когда я это понял, чуть не умер на месте, то ли от страха, то ли от радости. Мы ведь не общались, даже не разговаривали ни разу, но в его взглядах, украдкой брошенных на меня, я видел отражение собственных мыслей и чувств.
Я тогда, осознав это, пару дней не появлялся в универе, но находиться дома было ещё хуже. Мать, разумеется, сразу заметила, что со мной что-то не так, и вознамерилась сообщить отцу, что с сыном нужно серьёзно поговорить. Разговора с отцом мои нервы не выдержали бы, поэтому я, приложив все свои дипломатические способности, заверил мать, что всё в порядке и на следующий же день отправился на занятия.
Ещё пара дней переглядок с Владом, и он, будучи смелее меня, сделал первый шаг. Да, именно шаг. Дождавшись момента, когда мы после занятий остались в аудитории одни, он просто шагнул ко мне и без всяких слов поцеловал.
Господи, что это был за поцелуй… Ощущение полёта и невозможность сделать вдох от переизбытка эмоций. Я, умирая, буду вспоминать именно этот миг, миг абсолютного счастья…
Больше я счастлив не был никогда в жизни.
Я тогда, после этого поцелуя, несколько секунд ошалело смотрел на Влада, а потом… Помню, что бежал сломя голову и мимо мелькали сперва двери, после — деревья. И… видимо, меня сбила машина, но мои воспоминания на этом обрываются.
Об аварии мне сообщила мать, уже в больнице, только она как-то странно сказала об этом. Сперва она сама, потом врачи долго и подробно расспрашивали меня о том, что я помню. Судя по выражению их лиц, у меня были нехилые провалы в памяти. Впрочем, я тогда решил, что моя жизнь настолько однообразна, что днём больше я помню, днём меньше — разницы никакой. А потом мама в пространных выражениях рассказала, что меня сбил автомобиль, и в результате небольшой травмы головы, я потерял память, но, при этом, она упорно заверяла меня, что я не забыл ничего важного, так, пустяки.
Я, конечно, поверил ей тогда, я ведь всегда верил родителям и во всём их слушался. Но если подумать, всё было очень странно. Начать с того, что у меня не болела голова. Совсем. Я вообще не замечал ни малейшего намёка на какую-либо травму, а судя по тому, что я не помнил ни о смерти своего отца, ни о собственном получении диплома, мне должно было отшибить половину мозга.
Иногда я задумывался о том, что, возможно, забыл что-то важное, но воспоминания всё равно не хотели возвращаться, поэтому я перестал насиловать свой мозг.
Я плохо помню, когда у меня появилась эта квартирка-студия, но с тех пор я почти не выхожу на улицу. Снабжает меня продуктами и помогает по хозяйству моя младшая сестрёнка Амалия. (Родители оставили нам приличное наследство, спасибо им за это, иначе как бы мы существовали всё это время?) Она же иногда вытаскивает меня на прогулку, правда, после прогулок, как ни странно, я впадаю в депрессию, поэтому в последнее время мы с Амалией гуляем редко. Она, кстати, должна была сегодня зайти. Или не должна?.. Что-то не помню. У меня вообще после того происшествия плохо с памятью. Взять хоть Милану — я понятия не имею, когда, где и главное, зачем она появилась в моей жизни, не помню нашей свадьбы.
А ещё, Серый.
Серый, то есть Серёга, мой лучший друг. Да, понимаю, это странно. Откуда у меня вообще мог взяться друг, если я ни с кем толком не общался? Но на этот вопрос мог бы ответить, видимо, только я, а я — понятия не имею. Когда я спрашиваю самого Серого, он только отмахивается, мол, какая разница? Главное, что мы дружим. В общем, я с ним согласен, и потому не достаю вопросами.
И в самом деле, какая разница, откуда, главное — он классный! Серый, он такой… Весёлый, красивый, свободный. А ещё, он гей. Не из тех, что в блестящих лосинах и с подведёнными глазами, нет, он просто хороший парень, добрый, при этом уверенный в себе и, повторюсь, свободный! Он не скрывает своей ориентации и молча ломает челюсти тем, кому это пришлось не по нраву. А кстати, вот и он, лёгок на помине!
В прихожей послышался шорох и раздался Серёгин задорный голос:
— Эй! Привет великим художникам!
Он вошёл, сияя улыбкой, по-братски обнял меня и плюхнулся в кресло, в котором совсем недавно сидела Милана. Кстати, она куда-то запропастилась, ушла, что-ли? А я и не заметил. Впрочем, это к лучшему, не люблю, когда они встречаются. Милана не выносит Серёгу, а он отвечает ей полной взаимностью, и когда они начинают выяснять отношения, а это сводится в основном к спорам о моей жизни, я готов бежать на край света, только бы их не слышать.
Серый, как всегда, с доброй улыбкой оглянулся вокруг и с чувством произнёс:
— Как же здесь у тебя всё-таки хорошо! Всё пропитано тобой и твоим творчеством.
— Не все разделяют твоё мнение, — вздохнул я.
— Милана… — понимающе кивнул он. — Что на сей раз?
— Да всё как обычно, — я раздражённо передёрнул плечами, — читала мне нотацию о том, как следует жить. Вынесла весь мозг… Давай не будем о ней, — мотнул я головой и тут же улыбнулся, — лучше расскажи как ты? Ты так давно не приходил. Я скучал.
***
Амалия тяжело вздохнула, сняла наушники и отвернулась от стекла Гезелла*. Она только что, в который раз убедилась, что Никите не становится лучше. Сейчас, она почти целый час наблюдала, как брат разговаривает сам с собой, в своей просторной палате, оборудованной под мастерскую художника. Может, Амалия зря убедила врачей приостановить приём некоторых препаратов? Но ей было невыносимо видеть, как под действием этих лекарств, Никитка, её милый братишка, день ото дня превращается в зомби. Он даже почти не рисовал и совсем перестал улыбаться. А сейчас, вот, весело смеялся, беседуя с кем-то невидимым для Амалии, правда, перед этим он полчаса переругивался с кем-то таким же невидимым. Впрочем, почему с «кем-то»? Все фантазии брата Амалия знала наизусть. — Он опять их видит… — вздохнула она, обращаясь к стоящему у окна врачу. — Ну, а чего вы ожидали? — пожилой медик пожал плечами и погладил седую бородку. — Я вас предупреждал. Назначенные лекарства не могут вылечить, они просто подавляют… — Они подавляют личность! — нервно перебила девушка, поднимаясь со стула. — Они подавляют всё, что есть живое в человеке и оставляют пустую оболочку. Я не хочу, чтобы мой брат стал овощем. Пусть уж лучше так. — Да, но болезнь может прогрессировать, если ничего не предпринимать, — развёл руками доктор. — Вы, как опекун, имеете право отказаться от назначенного лечения, если считаете его не эффективным, но я не могу позволить вам совершить что-либо, заведомо вредящее моему пациенту. И сидеть сложа руки тоже нельзя, состояние Никиты очень нестабильно. — А я и не собираюсь сидеть! — резковато ответила Амалия. — Вы, Алексей Палыч, сами говорите: «нужно что-то делать», но ваши методы не работают, и я буду использовать свои. — Ох, Амалия Александровна, вы ведь не врач и не понимаете… — Да, — снова перебила Амалия, — у меня нет медицинского диплома, но за последние годы я изучила диагноз брата настолько досконально, что с успехом смогу заменить вас, как лечащего врача! — И всё же, я бы на вашем месте не торопился. Шоковая терапия не так хороша, как считают некоторые специалисты, иногда она имеет прямо противоположный результат. — Я понимаю. Но я больше не могу. — Девушка тяжело опустилась обратно на стул и, закрыв лицо руками, всхлипнула. — Я так устала, я так хочу вернуть Никиту, ведь он… Он ведь гениальный художник! — сквозь слёзы воскликнула она. — Знаете, какие деньги мне предлагают за его картины? Я так хочу, чтобы он жил полной жизнью, радовался каждому дню, получал удовольствие от занятия любимым делом, общался с реальными людьми, а не прятался за несуществующими образами. — Ну что вы, голубушка, — врач присел рядом и сочувственно погладил её по плечу, — мы обязательно поможем Никите, просто нужно всё хорошо обдумать. Амалия со вздохом уткнулась в плечо доктора. Как же всё-таки поступить? Как угадать? Десять лет назад, после пережитого шока, Никита частично потерял память, а, точнее, его мозг, защищаясь, выкинул из его жизни целых три года. А позже выяснилось, что проблема гораздо глубже, брат начал заменять реальные воспоминания. Он вспоминал события, которых никогда не было, а потом появились и люди, которых не существовало. Диагноз звучал страшно: истинные галлюцинации на фоне шизофрении. Врачи пытались успокоить, убеждая Амалию и ещё живую тогда мать, что, вероятнее всего, это не навсегда. Надо просто как можно больше рассказывать ему о том времени, которое он не помнит, водить его в те места, где он любил бывать, и когда он начнёт вспоминать реальность, фальшивые воспоминания уйдут, и несуществующие образы вместе с ними. Это было то, что уяснила Амалия из заумной речи заведующего отделением, только она знала, что это не поможет. Прогнозы врачей были неверными, ведь мать скрыла от них истинную причину шокового состояния сына. Она вообще тогда решила, что всё устроилось как нельзя лучше, и раз Никита забыл самую постыдную часть своей биографии, то так тому и быть. В его лечении мать не была заинтересована, ведь именно она была виновата во всём, что произошло. Амалия под руку с доктором вышла из маленького бунгало, которое, собственно, и являлось палатой в этом передовом и запредельно дорогом центре психиатрии. И они медленно побрели по аккуратной аллейке между клумб. Только после смерти матери Амалия смогла перевести Никиту сюда. Она хорошо помнила, как всплеснул руками Алексей Павлович Бортко, гений психиатрии, узнав, что пациент не получал должного лечения на протяжении нескольких лет. А что Амалия могла поделать? Мать была категорически против, ей гораздо проще было смириться с тем, что её сын сумасшедший, чем с тем, что он гей. Поэтому она не только не старалась лечить Никиту, а напротив всячески препятствовала этому. А самой Амалии, на момент случившейся с Никитой беды, было всего четырнадцать лет. Ей, вообще-то, повезло, она так считала. И в том, что отец умер, когда она была совсем ребёнком, и в том, что матери, из-за проблем с Никитой было не до неё. Это очень плохо — так думать, но… Если бы родители принимали столько же участия в ее воспитании, как в Никитином, она, может, тоже сейчас жила бы в домике по соседству с братом. — Так что вы решили, Амалия Александровна? — Алексей Павлович первым нарушил затянувшееся молчание. — Не знаю, — задумчиво ответила она, — но если есть хоть малейший шанс, что Никита придёт в норму, его надо использовать. — Но вы ведь хорошо помните, что случилось в прошлый раз, когда он вспомнил обо всём? — вкрадчиво спросил врач. Да, Амалия очень хорошо помнила тот день. Работа со многими специалистами при помощи передовых технологий возымела своё действие, и когда в разговоре с братом она упомянула Влада, случилось чудо, Никита вспомнил. Прям как в фильмах про амнезию. Внезапно. Раз — и всё. Но дальше случилось непредвиденное. Осознанность в глазах брата быстро сменила паника, а после неё — ужас, отчаянье, горе. Никита упал на колени и по-звериному взвыл, вцепившись себе в волосы. И такой всеобъемлющей тоски был полон этот вопль, что пробирало до самых внутренностей. Потом он вскочил на ноги и принялся крушить всё вокруг, продолжая кричать что-то нечленораздельное. У него случился самый настоящий припадок. Амалия тогда едва успела выбежать в коридор и захлопнуть дверь. Никиту скрутили подоспевшие санитары, потом ему вкололи что-то, от чего он тут же вырубился, а когда он пришёл в себя, то снова помнил лишь то, «как бежал по дороге из универа и… видимо, его сбила машина?» И долгое время Амалия ничего на свете не боялась больше, чем того, что к Никите вернётся память. Второго удара брат мог не пережить. Если пока у него отказали мозги, то в следующий раз это может быть сердце. Но теперь кое-что изменилось. Амалия упрямо вскинула подбородок и ответила: — Конечно, я всё помню. Но в который раз объясняю: тогда… Никита вспомнил о смерти Влада, но если он поймёт, что Влад жив… если увидит его… живого… то, возможно… — Ну вы снова за своё, Амалия Александровна, — укоризненно покачал головой Бортко. — Вы просто милая, романтичная барышня, поэтому вам думается, что всё в жизни непременно замешано на любви. Я же склонен оценивать всё объективно. А потому, склоняюсь к версии, что шоком для вашего брата стало его разоблачение перед родителями как гея. Поэтому вряд ли воскрешение Влада из мёртвых что-либо изменит. А вот хуже может стать. Амалия вновь вздохнула. Конечно же, она сомневалась, но у неё был весомый аргумент хотя-бы для самой себя — она знала брата лучше, чем врачи, лучше, чем кто-либо. И поэтому была почти уверена, что её план сработает.***
Спустя два часа она уже сидела на скамейке в маленьком дворике, в который частенько захаживала уже несколько лет. В первый раз она пришла сюда, когда получила опекунство над Никитой. Тогда она, как и сейчас, боялась войти в подъезд и долго сидела на этой самой скамейке. Что она хотела сказать несчастной женщине, потерявшей сына? Амалия тогда ещё и сама не знала, что Влад жив. А потом она их увидела. Усталую мать, катящую перед собой инвалидное кресло, в котором сидел Влад, а точнее, смутное воспоминание о нём. Амалия помнила его, обаятельного жизнерадостного парня, полного какой-то бесшабашной энергии, ведь он часто бывал у них в гостях. Он очень отличался от скромного, застенчивого Никиты, и Амалия от души надеялась, что этот парень вытащит брата из его кокона. Она даже строила Владу глазки какое-то время, пока не увидела их целующимися на стоянке. Сперва Амалию это шокировало, но потом она философски рассудила, что лучше уж так, чем никак. Конечно, она ничего не сказала матери, так же как Никита никогда не выдавал её, случись ему увидеть сестру в неподходящей компании. А потом случился армагеддон. Хотя, даже если бы небо упало на землю, шуму бы, наверное, было меньше. Кто-то из «доброжелателей» сообщил матери о нетрадиционных наклонностях сына. Подробностей Амалия не знала, придя домой из школы, она обнаружила настежь открытую дверь, в то время как из глубины квартиры раздавались крики взбешённой матери. После мать направилась к Владу, Амалия помнит, как бежала за ней дворами, как умоляла успокоиться, не рубить с плеча и как потом тихо стояла в сторонке, глотая слёзы. Мать устроила безобразный скандал, кричала такие оскорбительные вещи… На её вопли выскочили все соседи. А уходя, она пригрозила, что завтра же отправится к Владу на работу и поставит в известность руководство и всех сотрудников о том, кто затесался в их коллектив. И можно было не сомневаться, она бы это сделала. Но не успела… На следующий день им сообщили, что Влад покончил с собой, бросившись с крыши своей блочной десятиэтажки. О том, что он чудом остался жив, хоть и парализован, им никто не сказал. В тот день с Никитой и случился первый приступ, после которого он потерял память. Когда Амалия получила опекунство, ей вдруг стало страшно. Она поняла, что отныне на её юные плечи возложена забота о брате и ещё много-много всего. Поддержать её было некому. Друзья отсеялись, им восемнадцати-двадцатилетним студентам были непонятны и скучны проблемы Амалии, родных не осталось, вот и решила она тогда поговорить с матерью Влада. Может, они смогут как-то поддержать друг друга. Тогда она и увидела их, Влада, прикованного к креслу, и его постаревшую мать. Наблюдать это зрелище было тяжело. Но он жив! Что это меняло, Амалия и сама не понимала, но ей казалось, что если все живы, то остальное поправимо. Она почему-то побоялась или постеснялась подойти к ним в тот день, просто стала приходить в их двор и, сидя на лавочке, наблюдать за прогулками. В один из таких дней, когда Амалия, дождавшись, пока за матерью с сыном закроется дверь подъезда, уже собиралась уходить, она услышала за спиной тихий голос: — Здравствуйте, Амалия, меня зовут Анна Николаевна, думаю, нам следует поговорить. Амалия была уверена, что, приходя сюда, остаётся неузнанной, поэтому вздрогнула и, обернувшись, молча уставилась на пожилую женщину. — Да-да, я вас узнала, — присаживаясь рядом, проговорила та. — Не бойтесь, я не собираюсь обвинять вас ни в чём. Хотя, вашей матушке я могла бы сказать пару ласковых… А впрочем, нет… перегорело уже. — Мама умерла, — только и смогла выговорить в ответ Амалия. — Что ж, простите, я не знала. — Нет-нет, я вас понимаю. — Скажите, — женщина подняла на неё печальный взгляд, — зачем вы сюда приходите? — Я и сама не знаю, — Амалия пожала плечами, — просто как-то навалилось всё… — и вдруг расплакалась. Анна Николаевна успокаивала её, говоря, что теперь нельзя расклеиваться, теперь она нужна больному брату, а потому должна быть сильной. Они проговорили тогда до самого вечера, делясь друг с другом тяготами, наполнявшими их жизнь. Анна рассказала, как выхаживала чудом оставшегося в живых сына. Бельевые верёвки, натянутые на балконах, а также клумба под окнами смягчили падение, но травмы всё равно были очень тяжёлыми. Множественные переломы, трещина черепа, результатом которой стала трёхмесячная кома. А когда Влад всё-таки пришёл в себя, стало ясно, что ходить он не будет уже никогда. И матери оставалось только, закусив губу, сдерживая слёзы, идти вперёд и вести за собой сына, всячески его подбадривая. После того разговора они с Амалией стали часто созваниваться и встречаться, Анна Николаевна во всём старалась поддержать ее. И лишь в одном оставалась непреклонна — её сыну ни к чему напоминать о той истории. Она сказала Владу, что Никиту увезли за границу, и более ни словом, ни делом не тревожила горьких воспоминаний. Влад не узнал Амалию, впрочем, он никогда и не смотрел по сторонам, безучастно глядя прямо перед собой, а домой к ним Амалия не заходила, их с Анной встречи и беседы происходили на этой самой скамейке. И вот теперь Амалия пришла сюда вновь. Но не для того, чтобы пожаловаться на судьбу. Она пришла умолять Анну, позволить ей поговорить с Владом. Хотя-бы один раз. Попробовать попросить его помочь Никите. Только попробовать… Ведь, возможно, он сам не захочет ни в чём помогать, а уж тем более встречаться с Никитой. Анна Николаевна, как и ожидала Амалия, восприняла её просьбу негативно, правда, не совсем категорично. Вздохнув, она заметила, что уже и сама не знает, как для сына будет лучше. — Я ведь как думала? — говорила она, расправляя на коленях снятую косынку, — Думала, поуляжется всё, пройдёт время, Владька-то и оклемается немного. Ноги-то, понятно, не вернёшь, но вон сколько людей находят другие радости в жизни. Думала, компьютерными делами заниматься будет, он же увлекался. Да хоть резьбой по дереву. А оно вон как… Порой по нескольку дней сидит и смотрит в одну точку, потом вдруг раскричится и гонит меня за водкой. А как выпьет, так опять сидит и смотрит… — Так, может, и Владу станет лучше, если они встретятся? — осторожно спросила Амалия. — Ох, не знаю я… — вздохнула женщина.***
Вот уже несколько минут Амалия стояла перед дверью, никак не решаясь постучаться. Она думала, что самым сложным будет разговор с Анной, но когда та дала добро, девушка поняла, что совершенно не представляет, что именно должна сказать несчастному покалеченному парню. Она только надеялась — Влад поймёт, что Никита ни в чём не виноват, что он тоже жертва. Зажмурившись и сделав глубокий вдох, она наконец осторожно постучала. — Войдите! — раздался голос из-за двери. Амалия толкнула дверь и вошла в маленькую комнату. Влад сидел в своём кресле спиной ко входу, но на её тихое приветствие резко развернулся и уставился прямо в глаза тяжёлым непроницаемым взглядом. Амалия молчала, подбирая слова, которые никак не шли с языка. Она очень боялась, что разговора не получится, что Влад сейчас просто выставит её вон, как только поймёт, кто она и зачем пришла. Но нет. Несколько минут спустя он отвёл взгляд и тихо усмехнулся: — Долго же ты собиралась навестить меня. — Да… я просто… — Амалия в конец растерялась. — Да узнал я тебя, узнал. И про ваши с маман посиделки на лавочке знаю. Просто любопытно было: сколько вы ещё шифроваться будете. У Амалии камень свалился с плеч, судя по всему, Влад не держал на неё зла. — Я просто думала, ты меня не помнишь, не хотела тревожить, — тихо сказала она. — И что же изменилось? — теперь он смотрел на неё с любопытством. — Ты ведь не просто так пришла? Амалия постаралась собраться и, аккуратно подбирая слова произнесла: — Да, верно, не просто так, — она немного помолчала. — Я пришла из-за Никиты. Лицо Влада приобрело жёсткое выражение. Он вновь развернулся к ней спиной и надолго замолчал. Амалия тоже не знала, что говорить, но и уйти не спешила. Мысленно она в который раз убеждала себя, что совершает благое дело, поэтому должна сделать всё возможное, чтобы убедить Влада помочь. — А что же сам не явился? — неожиданно произнёс парень. — Смелости не хватило? Так значит, решил вернуться на родину? Ну так и пришёл бы сам! Чего тебя подсылать? — Нет-нет, — торопливо и сбивчиво заговорила Амалия, — Никита никого не подсылал. И он никогда не был за границей. Он не может даже… Влад, он находится в больнице. Все эти годы. Твоя мама сказала тебе про заграницу, чтобы тебе не было так тяжело. Никита… он… не в себе. — Я думала, так будет лучше, сынок, — послышалось от двери и в комнату вошла Анна Николаевна. Влад долго смотрел на неё, потом безжизненно сказал: — Лучше? Мне уже никогда не будет лучше, — потом он повернулся к Амалии, — так что? Получается я мог в любую минуту увидеться с ним? — Эмм… — попыталась прервать Амалия. — А он? Что же, за все эти годы он даже не вспомнил обо мне?! Несмотря на серьёзность ситуации, Амалия едва подавила нервный смешок. Ведь брат и правда ничего не помнил. — Влад, — прервала она его, — ты должен меня выслушать. Потом сам решишь, как поступать. Как бы странно это не звучало, но Никита действительно не помнит тебя. Он болен. Очень болен. У него потеря памяти… и ещё… распад личности… Он живёт в искажённой реальности, общается со своими галлюцинациями. — Что? — Влад, кажется, не совсем понимал то, что ему говорят. — Ну, понимаешь… — Амалия вновь пыталась подобрать нужные слова, но мысли как назло разбегались словно тараканы, и ее речь звучала очень путано, — тогда… ну когда с тобой это случилось, у Никиты был приступ. Вроде эпилепсии… Я не знаю, я в этом не разбираюсь… Он потом целые сутки был в отключке, а когда пришёл в себя… понимаешь, он не помнит… его мозг вытеснил воспоминания о тебе, потому что всё закончилось трагично. Видимо, когда он узнал о твоей смерти… — Смерти? — Да. — кивнула она. — Мы не знали, что ты жив. И… — Постой-постой, — перебил Влад, выставив вперёд ладонь, — я что-то совсем не могу сосредоточиться, столько всего сразу… — Сынок, — позвала его мать, — может, продолжите разговор потом? Завтра? Тебе нельзя столько нервничать. Влад с минуту смотрел на мать, словно не понимая, кто она такая, его мысли были где-то далеко, потом тряхнул головой и сказал: — Мам, в моей жизни и так никаких событий не происходит уже много лет. Ты иди к себе, мы тут сами поговорим. Иди-иди, всё нормально, — и больше не обращая на неё внимания, он вновь обратился к Амалии: — А что значит — общается с галлюцинациями? — Ну… — Амалия вздохнула, и виновато покосилась на выходящую из комнаты Анну. — Не то чтобы только с галлюцинациями… со мной тоже. И с врачами. Просто, Никита всегда был одинок, за исключением того времени, когда вы были вместе. Он этого не помнит, но, видимо, где-то глубоко всё же чувствует потерю, и его мозг придумал ему собеседников. Он изобрёл себе жену и лучшего друга. — Жену? — удивился Влад. — Да, жену, — грустно улыбнулась Амалия, — преотвратительную личность, надо сказать. В ней, судя по характеристике Ника, собралось всё, что он всегда ненавидел. А его друг, напротив, идеальный человек, прямо-таки пешком от бога пришёл. Но на самом деле врачи считают, что это две половины самого Никиты. Ему надо придти к взаимопониманию с самим собой. Но амнезия не даёт ему разобраться в себе. А если он вдруг вспоминает… вместе с хорошими воспоминаниями приходит и весь ужас происшедшего, и его психика вновь не справляется. Новый приступ начинается раньше, чем я успеваю сказать ему о тебе. — И ты хочешь… — Я хочу, чтобы Никита увидел тебя, понял, что ты жив. Может, тогда он… Ну… Если один шок ввёл его в это состояние, то может получится… — Я понял. — сухо перебил Влад. — А если не получится? А если станет хуже? Амалия подняла испуганный взгляд, она и сама спрашивала себя об этом, и об этом же твердил врач. Но она решительно тряхнула головой и твёрдо сказала: — Боюсь, что хуже уже некуда. Последние полгода его держали на сильных препаратах, и он… Он начал просто превращаться в овощ. Я не могу допустить этого. Я убедила врачей на время приостановить лечение, но положительной динамики нет, и если я ничего не придумаю, то лекарства вернут и… тогда можно будет забыть о нём, как о человеке, останется лишь пустая оболочка. Влад надолго задумался. И Амалия, решив, что не была достаточно убедительна, тихо добавила: — Пожалуйста, помоги мне. Я не прошу тебя быть с ним, ты теперь, наверное, этого не захочешь… Я только хочу, чтобы он увидел тебя и осознал, что самого страшного не произошло. Пожалуйста, ведь ты когда-то любил его… — Когда-то любил?! — воскликнул Влад. — Ты думаешь я забыл?! Я ведь жил им! Дышал им!.. Только вот теперь я развалина. Вряд ли он вообще узнает меня… — Я так не думаю. Он тоже, где-то глубоко в подсознании, помнит. Он много рисует. И почти всегда — тебя. Все эти годы. Влад поднял на неё взгляд, в его глазах стояли слёзы. Амалия выдохнула. Что ж, полдела было сделано.***
Я наблюдал, как за окном ночь медленно сменяет день. Странно, сеструха обещала зайти, но так и не появилась. Правда, ещё ведь не поздно, просто зима уже скоро, оттого и темнеет рано, может, она ещё и заскочит. Хотя мне посетителей на сегодня хватило. Милана всё-таки вернулась, и они с Серёгой вновь устроили ругань. Как же я от этого устал. И вот интересно, иногда неделями не появляются, а потом как будто сговариваются… каждый день оба приходят. Но я решил не забивать себе голову, прилёг на диван и сам не заметил, как задремал. Как всегда, снилось что-то сумбурное. С такими сновидениями — не сон, а одно название. Лучше б уж опять медсестра приходила бы с уколами, тогда вообще никаких снов нет. Разбудил меня голос Амалии: — Никитка! — звала она из прихожей. — Принимай гостей! Ты что там? Спишь, что ли? Гостей? Каких ещё гостей? Сестра отродясь никого не приводила. Разве что доктора, Александра Палыча. Может, это он там с ней? Но Амалия прошла в комнату одна. Зажгла свет, поставила на стол пакет с продуктами и внимательно посмотрела на меня. — Какие ещё гости? — спросил я, щурясь от яркого света. — Один старый друг, — ответила она нарочито беззаботно. — Друг? — недоверчиво переспросил я, вставая с дивана. А потом я его увидел. Но как?.. Этого же не может быть. Но нет… это точно он. Только вот… Почему у него столько морщин?.. А в волосах седина?.. И… Чёрт возьми! Почему он живой?! Воспоминания обрушились на меня камнепадом. Внезапно. И все сразу. И мне казалось, я чувствую каждый камешек этой стихии своей несчастной головой. Я понял, что меня сейчас погребёт под этой лавиной эмоций, чувств. Резко закружилась голова, и я схватился за спинку дивана. Амалия в пару секунд оказалась рядом, подсовывая под нос нашатырь и пытаясь впихнуть мне в рот какую-то пилюлю. Но меня удержало на поверхности не это. Я, как утопающий за соломинку, уцепился за взгляд Влада. Он — жив! Вот что билось в моём мозгу, как второе сердце, возрождая к жизни…***
Амалия услышала всхлип из кухни и побежала туда (всё-таки Анна Николавна немолодая женщина). Но нет. Анна Николаевна смотрела в окно… Вот уже год, как они купили домик на берегу моря… маленький… на диком пляже. А сейчас Амалия увидела то, от чего расчувствовалась Анна: как её брат, Никита, осторожно поднимает Влада на руки и бережно несёт его к морю, и… такая любовь отражается на их лицах, что… Амалия ни о чём не жалеет. Она приобрела новую мать, настоящую мать, а не ту, что положена была от природы, настоящего друга и даже ни одного. В лице Влада она нашла лучшего, а в лице Анны Николаевны — и мать, и соратника. Да, их сказка не похожа на все другие, тут не прекрасный принц спасает прелестную принцессу. Эта сказка про то, как «слепой несёт на себе безногого…» Но… Амалия не видит другого счастья… Их жизнь! Их любовь! Их семья… Всё! _____________________________________ * стекло Гезелла — стекло, которое с одной стороны выглядит как зеркало, а с другой — как обычное прозрачное стекло.
