Никогда не померкнешь

Жаркий июльский вечер. На часах пока что и пяти нет, но большинство людей сидят у себя в квартирках. Кто-то предпочел спасаться так от жары, кому-то просто завтра рано вставать, а другие творят. Но у кого-то этот вечер останется в памяти и сердце надолго.

•••

На столе стоят две медные чаши. Самая высокая из них, стоящая на тоненькой ножке, вся заполненная до краев красной земляникой. Другая же, похожая чем-то на лукошко, стояла около хрустальной вазы с пышным букетом полевых ромашек. Гроздья свежей светло-синей голубики немного свисали за краями чаши, норовясь прикоснуться плодами к бежевой скатерти. И все это дополняет вечерний свет заката, переливаясь в хрустале различными цветами радуги и отражаясь от металлической поверхности. И что же это за красота, спросите вы? А вот эту красоту должна нарисовать Кан Сыльги. Ей в университете выдали задание по теме натюрморт, но, поскольку Сыльги была занята эти дни, да и в целом было лень, то теперь она принялась за эту работу тогда, когда стали сроки поджимать. Она быстро соорудила себе эту композицию дома на кухонном раскладном столе и как раз под стать ещё и время выбрала себе удачное. Поэтому можно было спокойно выполнить работу, сидя в своей просторной домашней одежде и подставлять свое лицо под дуновения искусственного ветерка вентилятора. В другом же уголке жилища, на подоконнике сидела Джухён, девушка Сыльги. Она со скучающим видом глядела в окно, рассматривая за стеклом прохожих и дерево, что ветками бьётся в их окошко, и иногда делая маленькие глоточки холодного чая с лаймом из розовой чашки, которая понемногу согревалась в тёплых руках девушки. Джухён скучно и ей хочется общения. Только ее Кан погружена в свою картину, и ни в какую не хочет даже обернуться и посмотреть на нее. Ей хочется тепла, объятий, невесомых поцелуев, а взамен она получает безделие. Разве это справедливо целый день смотреть лишь в одну точку несколько часов и пить чай, в надежде успокоить свою нужду в прикосновениях ( а Сыльги знает как она обожает их)? Нет, это надо исправлять. Отложив в сторону кружку, она слезла с подоконника, как настоящая кошка, босыми ногами ступая на ледяной кафель. Бэ осторожно направилась в сторону кухни, на цыпочках подойдя к Сыльги, аккуратненько присев за ее спиной, и…тыкнула ей пальчиком в локоть. Реакции не последовало никакой, если не считать, что Кан на секунду призадумалась, а потом опять заниматься картиной. Джухён продолжала повторять, и наконец-то добилась нужно результата — на нее косо, но все-таки взглянули. — Что случилось, Джухён-и? — Поговори со мной, — требовательно попросила Бэ и в знак всей важности разговора, ещё раз тыкнула своим ноготком в локоть Кан. — Но мне нужно дорисовать, — послышалось сразу же от Сыльги, со скрытыми нотками возмущениями в голосе. — А мне скучно! Ты только около этой картины и крутишься, а на меня не посмотришь ни одним глазком, — все также не унималась Джухён, и неожиданно для Сыльги, перешла в секретную и нежданную атаку — щекотку. Ловкими движениями пальцев она забралась под футболку девушки, нашла ее самое уязвимое место и стала щекотать. Звонкий смех заполнил квартирку, вызывая в Бэ желание ещё больше защекотать Кан, но мольбам задыхающийся «жертвы» она не в силах сопротивляться и прекращает. — Джу, не говори глупости. Я кручусь около нее из-за сроков. Так ее я дорисовала бы позже, — смахивала с ресниц Сыльги прозрачные слезинки от смеха и со всей серьёзностью посмотрела на сидящую Бэ, что надулась, как хомячок. Джухён понимает, что из-за нее Сыльги не может оставить работу, ведь целые дни напролет она занимала все ее внимание, но и это ее не останавливает. — Сыльги, неужели картина важнее, чем я? — Конечно же нет! Ты важнее, я ведь люблю тебя, — уже немного раздражённо сказала Кан, но на последних словах она смерила свой пыл, улыбнувшись уголками губ. Но в ответ почему-то она не услышала никаких новых просьб. — Любишь?... —как-то грустно спросила Бэ, и это не ускользнуло от Сыльги. В комнате повисло нагнетающее молчание, иногда прерываемое жужжащим звуком от вентилятора и шепотом гуляющего сквозняка. Кан не отводила уже обеспокоенного взгляда с своей любимой, не понимая, что сильно ее беспокоит. Может она что-то не так сделала? Сказала что-то не то? Она не может заглянуть в мысли девушки, а что творится в этой головушке — остаётся лишь гадать. Джухён молчала, покусывая свою красную губу, пока с девичьих уст робко не сорвались ее переживания: — Будешь ли ты любить меня, когда я не буду так молода и прекрасна? Время так быстро летит, и когда-то от моей красоты останутся лишь остатки и воспоминания. Я покроюсь вся морщинами и ты, наверно, уже не будешь целовать меня с такой нежностью. Тогда все будет по-другому. Она смотрела в глаза Сыльги, ища в них какой-нибудь поддержки и ответа на ее вопросы. Но в этих темных родных глазах она видела только растерянность. Сыльги явно не ожидала таких вопросов и даже не думала о далёком будущем. О их совместном будущем, где она будет со своей Бэ со сплетенными мизинцами ждать новые моменты и испытания в их тихих отношениях. Джухён перевела свой взгляд на картину Сыльги и ещё больше зажала своими зубами истерзанную губу. Прекрасна. Картина прекрасна. Кан всегда творила чудеса. Стоило ей взять ее старенькую, но такую любимую акварель в руки и провести тоненькой кисточкой по чистому холсту, то все как будто оживало. Это ее некое очарование, за которым Джухён всегда любила наблюдать. Так почему сейчас, смотря на всю эту красоту, хочется плакать? — Хотела бы я стать картиной, какой — не важно. Их красота сохраняется веками, они вечны…— с неприкрытой завистью и одновременно восхищением сказала Джухён, легко касаясь кончиками пальцев шершавой бумаги, которая ещё не успела до конца просохнуть от акварели и прикрывая глаза, сдерживаясь, чтобы не потекли предательски слезы по румяным щекам. Но что-то холодное прикоснулось к пальцам Бэ. Резко распахнув свои глаза, она увидела, как стремительно по ее коже шел голубой путь от кисточки, что поднимался все выше и выше. Сыльги медленно вела эту дорожку, хотя недавно только выводила старательно этой краской ягодки голубики. Она не пропускала каждую впадинку, каждый шрамик и родинку на белоснежной коже Джухён, окрашивая все в голубой цвет. Она нежно проводила кистью по ключицами девушки, которые все время поднимались от трепетных вдохов и выдохов Джу. Той казалось, что в ее груди воздуха все меньше и меньше, словно ее кожа стала холстом, а сама она превращается в красивую картинку под рукой художника. Сыльги выводила на ней витиеватые узоры, ставила какие-то непонятные кляксы, и нажимала на ее сонную артерию, бьющейся под полупрозрачной кожей шеи, подбираясь все ближе к подбородку. На лице застывшей Бэ Кан кончиком кисточки коснулась ее носика, оставив причудливый мазок, и с улыбкой на лице подошла к столу, и взяла веточку с синими, местами не до конца созревшими ягодками. Она заткнула ее за ухом в темно-каштановые волосы возлюбленной и спросила: — Знаешь ли ты, что каждый мазок на картинке может сделать её лучше или же хуже? — Д-да, — дрогнувшим голосом ответила Джухён и заалела. — Так вот, тебя, Джу, ничто не может испортить для меня. Никакая клякса, пятно, грязь, сажа. Живая красота никогда не померкнет. Ты никогда не померкнешь в моих глазах. И поцеловала ее в голубой носик, оставляя на нем ещё и отпечаток от губной помады. Сыльги искренне засмеялась, увидев, как стремительно опять начала краснеть пуще прежнего Джухён, и стыдливо опускать голову, чтобы никто не заметил ее глупую улыбку. — Просто знай это, Джу. Да, это был определенно лучший вечер в жизни Джухён.