Разбуди меня весной

У Гэвина, пожалуй, никогда не было обычной жизни, сколько бы он того не хотел. Подростковые годы прошли у него за несколькими гонками за настоящей любовью, вроде как, приглядывались среди дней месяца искренние чувства, а вроде как постоянно, очухиваясь каждое утро в своей кровати, Гэвин понимал — это не то, что он хотел. Совершенно не те чувства, не те объятия, которых бы ему хотелось иметь так часто, как и потребность дышать. Более взрослые года своей жизни Рид провёл под громким прозвищем — детектив Рид! До этого, имеющий всего звание офицера и какой-то жалкий билет после полицейской академии на патруль улиц, Гэвин уже не так сильно гнался за чем-то горячо нужным, как в подростковые годы. Нет, ему по-прежнему нужно было то чувство тепла и уюта, которые постоянно были с его нескончаемыми девушками во времена страшей школы, колледжа, полугодового обучения в академии, но сейчас, спустя столько лет, во время которых он смог в полной мере осознать прошедшие, Рид точно, на все сто процентов мог сказать всем — на хуй ему сдались все те девчонки, которые были с ним ради своей выгоды. Лучший ученик академии, постоянно сдающий все нормативы на высший балл, проходящий службу и ежедневные тренировки так эстетически прекрасно, что ни одна и не сдерживалась от вздоха. В школе, даже когда пришло осознание того, что надо было бы взяться за учёбу, находясь на планке «пиздатый хулиган» Гэвин получал такое же внимание таких же девиц, что и в академии. Только из-за его репутации, из-за того, что он, наверное, крутой. В колледже хоть как-то сбросил с себя оковы любви и, проучившись достойно нужные годы, имея наивысокие оценки, Рид точно взял с себя слово — встречаться так, чтобы было прям ваще пиздато. Настолько пиздато, что можно на могильной плите написать пафосно, но со смыслом: «Умер по любви». И, желательно, если встречаться, то навсегда. Когда уже служба в департаменте замаячила на горизонте, как то, к чему, вроде как, всю жизнь стремился Гэвин, Рид уже понял — на хуй ему все. Ему только жетон, пистолет, охуенную униформу, в которой он все равно ходить не будет, и ебал он вообще все эти моральные этики полицейских. Если ещё в академии он соблюдал их ради того, чтобы его просто тупо не выперли, и чтобы он смог нормально проучиться все шесть месяцев, получая первый пистолет на третьем и первое место в участке, как практику. Сейчас же он, как и при выпуске из академии — красиво, эстетично, и, самое главное — пиздато, — стянул с себя перчатку, и кинул её в воздух, нашептав внутрь неё такие уже не главные словечки, как «внешний вид» и «самодисциплина». Прям так же, как и после присяги. Со временем ничего явно не собирается меняться. Взял в руки пистолет и попиздовал зарабатывать себе звания и карьерную лестницу. И красиво смотреться на доске почёта, как один из талантливых, лучших, но, увы, со временем хуёвым человеком. Рид, будучи полный погружённый в работу и, в перерывах между новыми неделями службы, рассуждая о своей более молодой жизни, смог охарактеризовать все это, как одно — без отношений лучше. И похуй на то, что тепло даёт человеку все, но, сейчас, это не очень сильно хотело входить в жизненные планы Гэвина. Нахватавшись всему этому ещё во время учебы и, со временем понимая, как на самом деле все было намного хуёвей, чем он сам понимал на тот момент, детектив решил для себя, что иногда лучше не иметь вообще каких-либо связей с девушками. Особенно тогда, когда ты, вроде как, намечаешься на самое лучшее место в жизни, и тебя постоянно окружают какие-либо особи, желающие заметно выехать на твоих достижениях. На самом деле, Гэвину было абсолютно похую на то, как часто он думает на подобные темы. Жизнь несправедлива, и, проживая в прямом смысле дни в департаменте, Гэвин убеждался в этом все больше и больше. Каждый день — новая несусветная чушь и, постоянно вспоминая дни в академии, Гэвин думал: а какого, собственно, хуя их не предупредили об это раньше? Тогда Гэвин бы стал немного лояльнее к жизни. Махая на прощание каждому новому делу белой перчаткой, которую, после определённых операций, Гэвин либо сжигал, либо выкидывал, Рид ещё больше загинал себя: никакой любви, на хуй ему это сдалось. Не то, чтобы он не верил в светлые, настоящие, в отличие от его прошлых опытов, отношения. Просто, постоянно оглядываясь назад, что ни есть хорошо на самом-то деле, но Гэвин, чего уж таить, не мог этого не делать, Рид, уже в край убедившись в том, что сейчас это самое последнее, что он вообще хотел, заново садился за свой терминал, полностью игнорируя всё, кроме своей работы. Взбираться по карьерной лестнице было сложно. Но Гэвин, сцепив зубы, уже без промедления простреливал ноги, мчался в погоне, превышая сто миль в час и, пожалуй, самое главное, уже не брезговал подходить к трупам. Все это настолько стало привычным в его жизни, что Рид уже и сам перестал замечать что-то из этого. Видит цель, а дальше уже ничего. Обостряется все что нужно, чувство особой важности этого дела и, конечно же, появляются действие, полностью закрывающее это дело навсегда. Раскрыто. И точка тут, Гэвин Рид идёт дальше по карьере, выбиваясь в лучшие, а преступники идут на хуй. Рид бы назвал себя аромантиком, но его прошлое явно не связывалось с настоящим. Но Гэвин слал всё это на хуй и жил как обычно — нихуя не смыслил во всех этих заковырчиков нетрадиционного, чтобы разбираться в нём. Но после того, как пытался понять все это хотя бы на поверхности уровне, решил, что он однолюб. И его любовь — работа, ебля с которой происходит чаще, чем у других пар. Настолько часто, что Гэвин уже и не помнил, когда все в их отношениях было спокойно. То его кидало по разным концам города, то он кидал работу на стол капитана, выбивая заслуженные выходные, которые приходилось исключать из-за тяжёлых и долгих лет. У Гэвина настолько плохая привычка в жизни, что избавиться от неё совершенно невозможно. Если он что-то взял, то он доводит это до конца, а уже потом позволяет себе поблажки. Эта привычка хорошо проявлялась в работе, но по жизни это так хуёво, что Рид просто представить себе иногда не может, как спелись эти два совершенно разных понятия. И спелись, танцуя на спине детектива почти каждый день. Гэвин намеревался прожить свою жизнь в одиночку. Пока не закончит все свои дела не будет искать себе пару. Поэтому девушкам он тоже махал перчатками, выражая свою незаинтересованность, ровно как и в сторону парней. Ему, типа, насрать было. Типа, ну есть они, но они не интересуют Гэвина. А нет, интересуют, но только в одном смысле: обстебать так, как никогда ранее. По прохождению времени Гэвин совершенно не заморачивался. Пригрел себе место в департаменте, хорошо справляется на стадии детектива, никогда не бросая своих дел. Все завершал, вовремя отдавал отчёты, и лишь в крайней случай, когда вообще было в падлу заниматься бумажной работой, мог позволить себе пиздострадания. Оголять свои зубы, примирять силу и просто постоянно пиздиться с кем-то — не важно как: словесно или на руках — являлось постоянным времяпровождением детектива в его свободные часы, когда все вокруг пыхтели как лошади, разве что ногами не пинались. Получить прозвище «самого мудозвонного детектива» было проще простого, особенно с твоей позицией в жизни — не сближаться ни с кем. Скалиться, постоянно показывать свой характер — и вот его обходят все, даже закалённые временем лейтенанты, и лишь капитан может нормально дышать, потому что с ним себя Гэвин ведёт признательно и почти никогда не скалит зубы попросту. У них самые настоящие официальные отношения, когда они обращаются к друг другу по важным причинам. А коллеги для Рида были чем-то вроде расслабляющей игрушки — можно делать все, что угодно, только в рамках. Но для Гэвина всё рамки заканчивались там, где заканчивался его нос, поэтому он, уже как несколько лет подряд ебал все эти этикеты полицейских, и не собирался прекращать это делать. Программа мудозвонности могла продержаться и до сороковых годов, а то и дальше, если бы не одно главное событие, которое можно было записывать в историю, что, в принципе, и сделали многие люди. Восстание андроидов не было удивительным для Гэвина, он предполагал что-то подобное с самого подросткового возраста. Ему относительно повезло — родившись в начале двухтысячных, и, наслушавшись различных новостей про искусственные интеллекты и скрытые материалы он сам мог погадать будущее, плюнув всем на ладонь. И Ванга даже рядом не стояла, что уж там. Но в глубине души Рид знает, что все эти Нострадамусы хуйня полнейшая, а вот над гороскопами можно хоть немного поугарать. Будучи когда-то давно пиздецки популярными, Гэвин по своей же инициативе читал все эти паблики про «тамблерные гороскопы», когда делать особо было нечего. Но то, что в департамент переведут робота, которого потом поставят Гэвину не знал даже Нострадамус. Или знал, но он, в своё время, чисто охуевал от этого и решил не писать об этом в своих пророчествах. Типа, итак пизда всему, зачем ещё нагнетать? Хотя это было спорно. Каждый трактует строчки пророчеств по-своему и, если бы Гэвин хотел этого по-настоящему, то уже нашел бы для себя строчки, повествующих о том, какого ему будет в детективах. И потом ходил с гордо выпяченной грудью — Нострадамус, хер, который нихуя не предсказатель, говорил про него! На самом деле Гэвину было по большей части похую на эту ситуацию, типа, роботы они, как бы, везде, и из-за того, что один из них приблизиться к нему на пару метров, не взорвет мир. Это было бы нормально, но Гэвин, построив за долгие года службы статус какого-то там мудозвона, всё-таки решил немного побазарить на эту тему, ну, чтобы не терять сноровку. Кинув перед лицом очередного RK очередную белую перчатку, сказал ему четко и ясно, чтобы тот шёл на хуй и вернулся к своим делам, полностью игнорируя его «но детектив Рид, это не лучший вариант для развития наших с Вами отношений». Какие на хуй отношения? Гэвин Рид, будучи уже в паре с кем-то, не собирался идти на сближение, и хотел играть дальше роль плохого копа, чтобы придерживаться плану жизни: оставаться одним. Для него это было лучше, да и привык он все время полагаться на себя. Но он не настолько глуп, чтобы отрицать тот факт, что с прибытием очередного андроида в его жизнь дела начали раскрываться ещё быстрее — RK900, будучи самым пиздатым напарником, который только был у Гэвина, мог производить несколько анализов на месте и, в большинстве случаев именно благодаря этому, парочка детективов могли идти в затылок ко всем жертвам и прыгать по статистике вверх. Но, сколько бы Рид не зубоскалился с новым роботом, пусть и девиантом, чувство такта в их паре было всегда. У них всё было мастерски: они прикрывали спины друг друга, отстреливались вместе, только, пожалуй, в погонях всегда старались немного повыёбываться. Если же андроид был спокойным, Гэвин был малость весёл, но это не мешало. И именно Гэвин всегда начинал это все, и, толкаясь плечами в каком-то узком переулке, шаркая подошвами по земле и хватаясь за стены, они бежали за очередным преступником, перепрыгивая через перевёрнутые баки и помогая друг другу в случае чего. Они сработались. Спелись, понеслись в танце по земле, обыгрывая свою роль в департаменте. Местные шишки, кучу наград и скорое повышение, если Гэвин не умудрится скатиться. А Гэвин и не собирался этого делать — с появлением напарника его жизнь заиграла красками. Дела приобретали ещё больше адреналина и, в очередной раз чувствуя своей спиной спину напарника, и когда пули свистят в воздухе, Гэвин понимал, что это намного лучше, чем кучу девчонок в подростковые годы. Настолько круче и лучше, что Рид уже был готов жить в департаменте. То, что они смогли найти общий язык было немного новостью для их отдела. Но никто не знал, что Гэвину абсолютно похую на то, кто перед ним — андроид, человек. Он не воспринимает их всех, как должен, но и то, что Рид свободен от этого давало некую вольность. Он относился ко всем одинаково, с неким пренебрежением и постоянными подъебами. Они считались лучшей парой в департаменте и, постоянно перепрыгивая через свои головы, ставя подножку другим, постоянно становились лучше. Быстрее, сильнее, и выше всех. Гэвин в очередной раз забрался на свой Олимп, видя, какой оттуда красивый вид. Путь наверх сложен, как-то философски заметил его робот, когда у них было пять минут перерыва. Гэвин тогда добавил, что вид зато красивый и, недолго думая, выдал: я буду звать тебя Ричардом. А потом до конца дня постоянно коверкал новое имя: Дик, Риччи, Рикардо. Ричард тогда лишь сказал, что Гэвин просто начитался Википедии и теперь зовёт Ричарда по краткому имени. Белые перчатки бессильны против кофе, и это единственный раз, когда детектив Рид (уже почти скоро лейтенант, и ебал он всех этих сержантов) был тоже бессилен против этого. Слишком горький кофе не любил, сладкий тоже. Нашел золотую середину — капучино. Иногда и непонятно, что именно он пьет, кофе или какао, но тем не менее, выбрасывать такой отличный напиток на ветер Рид не собирался. И пил его везде. На работе, дома, на месте преступления, иной раз даже и в кабинете капитана, когда не успевал залить в себя остатки за своим столом. Ричард, как любой другой полезный напарник, нередко делал ему кофе, когда детектив был загружен по самые яйца и даже на туалет не было времени. Гэвин был ему по-настоящему благодарен за такую маленькую и светлую помощь, как новый стакан кофе, и иной раз славливал себя на мысли — как он жил раньше? Как он жил все эти годы в одиночку, когда он решил закутаться в петли одиночества, отгонять всех от себя? Ему разве не было предательски холодно без тепла дружеских улыбок и хоть какого-то контакта, нормального, без грубостей. Взаимопомощью и настолько чувством такта, что иногда понимаешь с полувзгляда? Детектив работает с Ричардом от силы пару месяцев и уже испытал на себе все прелести его длительной заморозки. Совершенно недавно осознал, что это было неправильным решением, закрываться от всех. Покрываться сугробами от того, что когда-то в юности ему не везло со вторыми половинками. Что за глупое решение: избегать всех? Гэвин понемногу начинал таять под всеми этими чувствами, которые впервые за столь долгое время накрыли Гэвина. Всего-то пару месяцев, а уже теплота. Уют. Расслабление. Гэвину нравилось это. Казалось, он так быстро растаял. Завел себе кота в пустом доме, назвал его по-настоящему простому Моти и, появляясь каждый день на работе в шерсти, выглядел куда более счастливым. Потому что маленький котик, полностью зависимый от своего нового хозяина, не был готов отпускать Гэвина на работу, а брать выходные по такой причине было немного не пиздато. Поэтому Рид задерживался. На минут десять, двадцать, и не отрывался от мурчащего и любящего котика до той поры, пока Ричард не начинал названивать ему на телефон. Моти ластился, тёрся об ноги, запрыгивал на руки и, слушая его мяуканья до замирания сердца, Гэвин понимал — на хуй работу, он хочет быть тут, дома. Поэтому он взял посреди недели пару дней отдыха и, откидывая телефон далеко-далеко, умещался на полу с котиком, предательски умирая изнутри от столь любящего «мяувк» напротив. Кот был неопределённой породы. Скорее, даже без неё. Тёмный, с такой мягкой шерстью, окрашенную полосками в несколько цветов, что Гэвин готов часами вот так сидеть и гладить его, прижиматься к его тёплому боку своей щекой и лежать вот так, пока в дверь не начинали звонить. Ричард, который, оказывается, тоже взял себе выходной, решил навестить детектива. Как так получилось-то блядь, Гэвин просто не мог догадаться прям вообще никак. Поэтому, с довольной ухмылкой, держа на руках растянувшегося вдоль его живота кота, интересовался. — Соскучился, девятка? И под изучающий взгляд андроида, покрепче ухватил кота, прижимая его к своей груди. Ричард тогда моргнул, ничего не сказал и, закинув пакеты на кухню, присоединился к Гэвину и Моти. Гэвин немного был в ауте от подобной выходки, но, решив, что такое совершенно нормально для них, окунулся в свои выходные с мурчащим под боком котом. Он выбил себе всего пару дней, но и даже этого казалось недостаточно перед такими глазками, с какими может смотреть только Моти. Зелёно-жёлтые, с постоянно большими зрачками, и такой милой мордахой, что Гэвин просто не может. Он не отходит от кота ни на шаг, возиться с ним постоянно, и при тихих разговорах упирается своим лбом в его. И он не может передать свои ощущения. Это что-то милое, уютное и… Столь нужное, то, что ему, кажется, не хватало с первого года службы в департаменте. Моти был всем для Рида. Найдя этого бедного котика на улице и, забрав его под свою крышу, Гэвин даже и представить себе не мог, как круто развернётся его жизнь. Да и ещё и в его сторону. Просидев несколько лет в одиночной камере, в которой есть только снег и лёд, Гэвин уже и не надеялся на что-то светлое. Взяв с себя слово постоянно быть один, он отделялся от всех, грубил, заставлял шарахаться от него. А всё из-за чего? А все из-за неудавшихся школьных романов, после которых остаётся неприятный осадок в душе и желание, как минимум, уебаться в могилу. Но когда Гэвин снова начал чувствовать что-то, то уже мог сказать — разбудите его весной, он устал от холодов. От вечных холодов, от которых никогда не спасало и кофе. Ричард постоянно готовил ему кофе. Каждый день, отрывался от своего терминала и, бросая на воздух привычное «сейчас вернусь», уходил. Гэвин не обращал на это внимание ровно до той поры, пока первый стаканчик с кофе не опустился возле его руки. Капучино, на вкус как кофе и как какао одновременно. Гэвин чисто любит именно это. Капучино — лучший вариант всего. И Ричард не прекращает варить ему кофе. На небольшой кухне, с выходом в зал, откуда Гэвин может наблюдать за ним, будто надеясь, что произойдёт какая-то хуйня. В обычной одежде, потому что форму может испортить кот, взятой из шкафа Гэвина, с отточенными до мастерства движениями. Гэвин почти ничего не слышит из зала, хоть и делает телевизор потише — Ричард как ёбанный ниндзя. Без шума, но зато с видом на спину в белой футболке. Интересно, у Ричарда такой фетиш на белый? То куртка, то футболка. Но Гэвин всегда знает только одно. Самый лучший кофе — кофе у Ричарда. Он не знает, какую магию применяет андроид, но то, что он делает настолько божественно, что Гэвин готов кончать прямо на месте. И Моти, видимо, тоже. Потому что он постоянно крутится в ногах Ричарда, обнюхивает его и, находя лишь запах Гэвина может недовольно мяукать, пытаясь попасть Ричарду на руки по уже привычке. Гэвин тихо смеётся в свой кулак, наблюдая за тем, как специально ради кота Ричард садиться на корточки, и, чёрт побери, это выглядит так уютно. Уютный Ричард, уютный кот, кухня, аромат кофе, и Гэвин не может сдержать улыбки. Всё-таки после появления в его жизни Ричарда, и после осознание того факта, что ему вроде как есть место, куда можно положить свою голову и быть в уюте и безопасности. За Ричардом, как за каменной стеной и, вдыхая полной грудью принесённый с другой стороны воздух, Рид может только жалеть о том, что не открывался раньше. Раньше были одни только тренировки, и Гэвин отчаянно думал, что именно из-за этого у него нет времени. Ежедневное посещение спортивного зала в департаменте, постоянные бои и, заставив себя верить в эту мысль, Рид уже не мог по-другому. У него не было времени, потому что работа была превыше всего. Хотя это далеко не так, потому что с приходом Ричарда все его принципы полетели на хуй. Работа работой, но они могли же общаться между делами? Хорошо справляться, контактировать. Гэвин надеялся, что это не супер-пиздатая адаптация андроида ко всему, а то, что Гэвин действительно многое осознал. Ричард будто бы то, что не хватало Гэвину вообще никогда. Что не хватало Риду всю жизнь, и то, что он уже не сможет отпустить. Потому что Ричард, стоящий на его кухне с котом на руках, который так отчаянно тянется понюхать его висок, является той ещё уютной хуйней, от которой Гэвин может течь веками. Иногда Гэвину кажется, что он демисексуал. И все его границы любви полетели на хуй, и то, что он теперь реально вправе делать что угодно. Потому что Ричард был всегда рядом, и этот процесс нельзя обратить обратно.