Мыс желания

Семьдесят шесть градусов, пятьдесят семь минут и семь секунд северной широты, и шестьдесят восемь градусов, тридцать две минуты и сорок шесть секунд восточной долготы. Если бы был на планете настоящий, не иллюзорный край света, это были бы его координаты. Шёл 1996-й год, и оба мы понимали, что этот год станет для нас последним. У государства не хватало денег на финансирование, станция была уже лет пять не рентабельна, бесперспективна и не было больше в стране молодых, безбашенных романтиков-энтузиастов, готовых лететь к черту на кулички, чтобы запускать в стратосферу метеорологические зонды и следить за размножением тюленей и белых мишек. Мы сидели вдвоём на северо-восточной оконечности Северного острова Новой Земли, в месте с самым неподходящим названием Мыс Желания, и желали по сути только одного - чтобы нас, наконец, забрали отсюда. Промозглые ветра и высокая влажность, при которых минус пятнадцать градусов похожи на минус тридцать, день и ночь длиной по полгода - всё это чертовски выматывало. Хотелось ласкового солнышка на щеках, штиля и ясного неба. Очень хотелось в общество. Сто двадцать один день мы не видели никого, кроме друг друга. Невыносимо психологически, неприемлемо по всем законам работы за полярным кругом - и совершенно нормально для людей, оставивших нас здесь один на один с суровой действительностью. Сначала не было транспорта. Страна, в начале девяностых развалившись на куски, к году сегодняшнему кое-как сгруппировалась, но оставила позади ошмётки из оборонных предприятий, портов, аэродромов. Мы лишились бесчисленного множества профессионалов. Кораблей и самолетов не было, и некому было встать за штурвал. Потом, с месяц назад, перед самой полярной ночью, древняя радиостанция захрипела и прерывающийся помехами голос сказал: - Смены нет, ребята. Если хотите получить свои барыши, оставайтесь ещё на одну вахту. Если не можете - через двадцать два дня мимо пройдёт рыболовецкий траулер. Они заберут вас. Приём. Мы в шоке молчали. Ещё как минимум три недели, а если что-то пойдёт не так - то больше, нам придётся провести здесь в одиночестве. Вся основная работа давно была сделана, припасы ощутимо уменьшились, атмосфера в микроколлективе накалилась до опасного градуса. Как можно было оставлять нас здесь ещё почти на месяц?! - Вы там рехнулись совсем? - обрёл дар речи Первый. Первый, ещё до того, как я появился на Мысе, шёл на рекорд. К тому моменту он находился здесь девяносто три дня, и согласился остаться ещё на одну максимальную вахту, чтобы семье на Большой Земле было что кушать. На сегодня Первый обитал на архипелаге, в самом его непригодном для жилья месте, двести четырнадцатый день. И это, определённо, был тот предел, что есть у каждого человека. А после он начинает сатанеть, или попросту сходить с ума. - Я ничего не могу поделать! - гавкнула рация. - Ждите корабль. Конец связи. Мы оглохли от наступившей тишины. Первый в сердцах вскочил, матерно выругавшись, и вышел вон из дома. Я убито опустился на освободившийся стул. Надо было заканчивать работу, а желания не было. Никому это всё уже не надо. Просрали страну, разбазарили, раздарили - кому теперь какое дело до облаков в стратосфере? Дожить бы до этого клятого корабля. *** Если очень долго сидеть на одном месте и не шевелиться, зверьё начинает принимать тебя за камень и подходит совсем близко. Пушистый белоснежный песец воровато принюхивается и делает ещё пару шагов по направлению к мусорному баку. Экосистема этих краёв работает отлично, еды хватает всем, но и песцы, и моржи и белые медведи не прочь полакомиться человеческими отходами. А если повезёт, то и самим человеком. От одного буйного мишки нам пришлось однажды забаррикадироваться в доме и не выходить почти сутки. Белый разворотил контейнер с мусором, сломал оставленный впопыхах на улице геодезический штатив и забрался в баню, где изрядно нагадил. После этого случая мы десять раз проверяем, заперты ли все двери и убрано ли все оборудование, перед тем, как дать отбой. Здесь страшно. Страх приходит, как только заканчивается осмысленная деятельность. В первые же сутки полярной ночи, когда на станцию налетает жуткий шторм, и мы лежим каждый в своей койке, слушая, как жалобно скрипит наша хибара, мы ощущаем страх. То есть, не могу сказать за Первого, но я - боюсь до усрачки. Не белых медведей, которые отлично плавают и быстро бегают, и жрут тюленей с меня ростом на завтрак, обед и ужин; не завывающего в щелях ветра, готового разнести этот домишко в клочья. Не боюсь даже того, что закончится еда или солярка. Страшно однажды осознать, что ты - один из двух прямоходящих живых гомосапиенсов на пятьсот с лишним квадратных километров вокруг. И неважно, что здесь с тобой случится. Даже прокричи я сто раз подряд в рацию "помогите!", никто, абсолютно никто не успеет вовремя. И когда это знание пробирается и оседает в мозгах, ты начинаешь сходить с ума. Медленно, со скоростью гниющего зуба. И так же неотвратимо. Первый давно уже говорит сам с собой. Бывает, анекдоты себе рассказывает. Потом ржёт полдня, да так откровенно, что аж зависть берет. Бывает, сам с собой спорит. То о политике, то о мировых экологических проблемах. До драк пока не доходило. Правда, учитывая насильственное продление наших "курортных виз", я уже ни за что не ручаюсь. Песец наконец добирается до заветного мусорного бака и быстро стягивает оттуда банку из-под тушёнки. - Ну, ёлы-палы, просил же!.. - тут же доносится до меня со стороны сарая. Первый, сдвинув брови, направляется ко мне. Песец даёт деру, а я не могу - слишком долго сидел на одном месте. - Просил же закрывать крышку! - коллега смотрит на меня со смесью зла и обречённости. - Что ж ты за человек такой!.. И уходит, напоследок захлопнув мусорку. Мне плевать уже на его зверинец, ему плевать на мои метеозонды. Как говорится, так и жили: спали врозь, а дети были. Из "детей" у нас тут генератор электроэнергии, работающий на солярке, обогреватель, очень нужная вещь, - одна штука, и журнал, который строго заполняется каждый день дежурным по станции, то есть, сегодня, допустим, мной, а завтра им, ну и дальше в таком порядке. Без этих простых, примитивных даже вещей жизнь на станции очень быстро превратится в существование, а после - в выживание. И если надобность генератора и обогревателя ясна с первого раза, то журнал... О, журнал, это на самом деле последнее, что удерживает нас от желания лечь и сдохнуть. Это обязанность. Есть правила, которые надо соблюдать. Ты встал, умылся, почистил зубы, а потом сел и записал в журнал время, дату, погодные условия и всё, что вы оба должны сегодня сделать. Соответственно, вечером эта процедура выполняется в обратном порядке, включая устное обсуждение дел на завтра. Даже если эти дела сводятся к растопке бани. "Растопка", конечно, сильно сказано. Как и "баня". Всё, что нужно, это согреть достаточное количество воды, подготовить помещение и выполнить обязательные гигиенические процедуры. Ради экономии тепла, времени и ресурсов, мыться приходится одновременно. Поначалу это стесняло, потом вошло в привычку, теперь же начало раздражать. Наверное, остаться совсем одному на все эти квадратные километры было бы не так плохо, как остаться с кем-то, думаю я, машинально намыливая грудь и руки. Мы стоим друг к другу спиной, уже давно не обмениваясь никаким лишними репликами и не отпуская шуточки про упавшее мыло. Общение тоже строго по графику утро-вечер, и ни у кого нет потребности этот график нарушать. Да и обсуждать уже нечего. Все приемлемые темы давно исчерпаны. Безвыходность ситуации, когда ещё целая вечность впереди, а вы друг другу уже поперёк горла - невыносимо медленно убивающий яд. Нас никто не готовил к этому. Мы не космонавты, приученные выживать в психологически сложных условиях. И иногда мне кажется, что скоро один из нас сорвётся и убьёт другого. Малодушничаю, надеясь, что это будет он. *** В полярной ночи нет ничего интересного. А когда не везёт с погодой, - а не везёт тут с ней почти всегда, - даже на северное сияние не полюбуешься. Выйдешь на улицу в любое время суток и окунёшься в ночь. Ночь утром, в обед, вечером... Ночью тоже ночь, вот же!.. Что ж, даже сломанные часы дважды в сутки показывают правильное время. Я стою на улице, запакованный в привычные три слоя одежды, и пускаю пар изо рта, воображая, будто это дым сигареты. Вокруг холод, темень, шум двух морей и соленый ветер с водной взвесью, оседающей на лице. Высовываю язык, ловлю соленую морось. Стою так минуты две, пока не становится слишком холодно. - Медведей кормишь? Я давно перестал вздрагивать от привычки этого человека бесшумно передвигаться. Не оборачиваюсь и не отвечаю. Он встаёт рядом. Шуршит чем-то приятно, будто шоколадкой, но нет - это сигареты. Свеженькая, новенькая пачка. Я смотрю на неё, а потом на его хитро ухмыляющуюся физиономию. - Что это? - Заначка. - М. Ну, давай. Он вручает мне целых две сигареты, себе берет одну, а пачку прячет в деревянный шкафчик у входа, скрывающий за собой электрощиток. - Всё равно сдохнем, - говорит Первый, блаженно затягиваясь. - Так какая разница, где, когда... Я не спорю. Мне-то пока ещё есть разница, где и когда, но в текущем положении, действительно, не до планов на будущее. - Но не от сигарет, это точно, - продолжает он и помогает прикурить. На секунду я слепну от вспыхнувшего огонька зажигалки, и после ещё долго не могу избавиться от цветной точки перед глазами. Смотришь вдаль и кажется, будто кто-то на вездеходе с одной фарой едет... Я с усилием заморгал. Не хватало ещё начать галлюцинировать! Нет, показалось, слава богу. Покурив в молчании, вернулись в дом. По графику - сон, а сна ни в одном глазу от никотина. Сели на койки и посмотрели друг на друга. - А в заначке ничего, кроме сигарет не было? - говорю я. - Что, водки откушать хочется? - понимающе хмыкает Первый. - Ты только учти, и то и другое у нас последнее. Совсем. Он хмурится и смотрит в пол. - Слышь, Второй... Что, если нас не заберут отсюда через три недели? Я поёжился. Думать об этом, сходить по-тихому с ума, было куда проще, нежели говорить вслух. - Ты сможешь... ещё на девяносто дней? Тишина повисает в доме, как топор над головой. Смогу ли я? Да я не знаю, как дожить, дотерпеть эти три недели! Я закрываю лицо ладонями и качаю головой. - Вот и я тоже, - вздыхает Первый. - А куда деваться? Деваться, действительно, было некуда. Я уже прикидывал втихаря варианты побега, и Первый, наверняка, тоже, и не было среди них ни одного жизнеспособного. У нас есть вездеход, но он не рассчитан на дальнюю дорогу, да и топлива на пятьсот с лишним километров не хватит. Я представлял себе многодневное путешествие по накрытой ледником тундре, без возможности нормально отдохнуть, в постоянном напряжении и холоде, и всё это - в реалиях полярной ночи... Нет, невозможно. Раз собьёшься с пути и всё, до свиданья. Очень хочется верить в обратное, конечно, но я бы не рискнул своей жизнью ради сомнительного шанса на спасение. Сдохнуть посреди тундры - ещё хуже, чем сдохнуть здесь, в компании Первого. ...Если уж совсем честно, то лучше в _его_ компании. Он уже знает меня жалким, свихнувшимся полярником, который развлекается, приманивая песцов открытой помойкой. А если загнусь там - вся родня, вся страна узнает, каким трусом я был... Я отнимаю от лица руки, с усилием тру глаза. - Ну, наливай, а то уйду. *** Тянулись дни. Потихоньку иссякали запасы кофе, но Первый сказал, что всё посчитал, и на оставшиеся несколько дней нам ещё точно хватит. Быстрорастворимый "Нескафе" в банках был тем "деликатесом", от которого точно будет выворачивать на Большой Земле, но здесь - здесь это были пять-десять минут чистого блаженства. Мы сидим напротив друг друга за маленьким столиком у окна и не спеша потягиваем горячий напиток. На улице сегодня настоящая зима, первые сильные морозы, а значит, первое серьёзное испытание для нашей системы жизнеобеспечения. С утра, сев за журнал, я записал по обычаю наши планы на день, и первым пунктом значилось "свернуться". То есть, убрать с улицы все работающие приборы, включая мои метеозонды и его маячки. Поскольку я знал на сто процентов, что дальше погода будет только ухудшаться, Первый покорно согласился, что свернуться надо сейчас, иначе потом лишимся дорогостоящего оборудования, и из денег, заработанных с такими мучениями, получим лишь жалкие гроши. - Я возьму вездеход, - говорит Первый. - До южного маяка доберусь к трём, постараюсь вернуться к ужину. Я соглашаюсь. Первый следил за популяцией здешней фауны, перемещениями животных по северной оконечности Новой Земли, и, чтобы собрать все свои приборы, ему теперь придётся побегать. Мне нужно было спустить зонды, снять с крыш построек станции спутниковые тарелки и перенести всё это в лабораторию - деревянный отапливаемый сарай, где можно было с комфортом работать. Задумавшись, я не сразу заметил, что в окошко на нас смотрит медведь. Первый наблюдал за ним, подбив кулаком щеку, и, видимо, размышлял, надолго ли он пожаловал. - Ну что, прикормил? - со вздохом покосился на меня коллега. - Неси ружьё, чего смотришь. На станции есть огнестрельное оружие, на крайний случай, но нам ещё ни разу не приходилось его применять. Было у меня желание завалить того белого засранца, попортившего нашу баню, но Первый, хренов защитник дикой природы, не дал. После этого случая мы попросили привезти нам что-то, чем без ущерба зверям и нашему объекту можно было бы решать конфликтные ситуации. Что-нибудь для дипломатии. И нам привезли пневмат. Убить им было нельзя, по крайней мере, с расстояния нескольких метров и зверя, крупнее песца. Но на испуг ружьё брало как надо. Бабахало с грохотом артиллерийской пушки, даже в ушах после звенело. Я подкачал в ружьишке воздух и, чуть приоткрыв входную дверь, пальнул вверх. Медведь, из любопытства уже повернувшийся ко мне мордой, тут же пустился на утёк. - Всё, пошли работать, - резюмирую я. *** Проходит часа четыре, как уехал Первый. Я заканчиваю спускать один из зондов, и тут на мои приборы приходит оповещение о резко сменившемся ветре. Это несколько удивляет, потому что вчерашний прогноз был проверен мной дважды; я не ожидал ничего, страшнее пяти-шести метров в секунду с юго-востока. Теперь же по показаниям я могу сказать, что на станцию надвигается самый настоящий ураган. И это именно тогда, когда мы разделились. Я быстрым шагом направляюсь к радиостанции и вызываю: - Первый, приём! Первый, приём, как слышишь? Спустя несколько секунд тишины приходит ответ: - Слышу тебя, Второй. Приём. Я позволяю себе облегченно выдохнуть. - На нас надвигается буря. Срочно возвращайся. Приём. - Я уже почти на месте. - Слава, возвращайся немедленно! - я выдыхаю в динамик его имя, и это придаёт моим словам особый вес. Да, я хотел сбежать от него и с этого мыса так, как не хотел ничего в жизни. Но дать напарнику умереть по моей вине я не могу. Мы дождёмся корабля вместе, и точка. - Саш, не психуй, - говорит он ровным голосом, но его старания пропадают втуне. В связь закрадываются сильные помехи из-за ветра. - ...щё полчаса, - долетает до меня полупроглоченная фраза. - ..на нога здесь, другая там. Рация стихает и повторные попытки установить связь оканчиваются неудачей. Похоже, это был наш последний сеанс связи на сегодня. Про худший вариант я даже думать не хочу. Текут часы, непогода разыгрывается не на шутку и скоро вьюга начинает заметать дом: каждая щёлка, каждая впадинка оказывается законопачена снегом. Оконца уменьшаются в размерах раза в два. Я несколько раз выбираюсь наружу, чтобы убедиться - Первый не доедет. Связь не работает, и я не знаю, далеко ли он сейчас от станции. При таком ветре со снегом местность за час превращается в непроходимые барханы. Всё, что он мог сделать, это остановиться и в вездеходе укрыться от буйства природы. Я твердо решил выдвинуться на его поиски, как только вьюга поутихнет. А пока меня ждала самая одинокая ночь из всех. *** Когда в тысяча пятьсот девяносто четвёртом году команда Виллема Баренца увидела этот берег, они нарекли мыс Желанным. Изможденные трудным плаванием моряки припали к голой заснеженной земле, как дитя к груди матери. Великий мореход обрёл здесь вечный покой, и десятки других, известных и не очень смельчаков расстались тут кто с жизнью, кто со здоровьем. Желанная земля уверенно отторгала любых поселенцев. Вот и нас скоро отрыгнёт, и будет дальше врезаться вглубь моря-океана нарочито фаллическим символом, как бы говоря "вот, где я вас всех вертела". Снаружи бесновалась стихия. Я лежу, сложив руки на груди, глядя в потолок, при дрожащем пламени одинокой свечи - практически приготовился к худшему. Но всё ещё дышу. Всё ещё чувствую, как заполошно, пойманной в силки птицей, бьется сердце, переживая. За сто с лишним дней мы с Первым научились не просто работать рядом, мы стали командой. Мы успели надоесть друг другу до зубовного скрежета, да, но имели силы терпеть это молча, помня о своём профессионализме. Никто никого ни разу не послал матом и, уж конечно, не попытался затеять драку. Может, и надо было сцепиться разок из-за какой-нибудь ерунды, вроде немытой тарелки... Мы были достаточно смелы, чтобы отправиться в Арктику, но смелости сблизиться нам так и не хватило. В этом есть своя ирония, ведь человек в изолированном пространстве теряет свою привычную социальную роль и приобретает новую. И мы их приобрели почти в полном объеме... Я это не из умных книжек знаю, а от родного брата, который больше пятнадцати лет проработал психологом при колонии-поселении. В безвыходном положении, где человек обязан соблюдать ряд строгих правил, многие ломаются. Кто-то наоборот становится социально выше сокамерников. Я знал, какие отношения зачастую бывают между заключёнными... Но более всего меня поражало, что правила игры "в папу и маму" действовали только в пределах тюрьмы. Откинувшись, бывший опущенный спокойно возвращался к своей обычной, нередко семейной жизни. В нашем тандеме Первый был лидером. Иначе и быть не могло, он же Первый. Я понимал, что окажись мы не на полярной станции, а за решеткой, я бы подчинился. Я нащупал в себе эту гниль, этого червяка сомнения с месяц назад. И начал думать о таких вещах, о которых вслух говорить крайне не рекомендуется. Став заложником ситуации и своих мыслей, я отдалился от него ещё сильнее, считая его виновником своей слабости. Будь я своим братом-психологом, я бы не мыслил так деструктивно, а сразу знал, что и откуда взялось. Это сейчас я пораскинул мозгами и, во-первых, не нашёл в себе особого рода наклонностей, так что за генофонд можно было быть спокойным, а во-вторых, вынужден был признать, что в состоянии изоляции и при наличии элементарных физиологических потребностей организм без спроса нашёл себе альтернативу. Забавно, но однажды Первый увлёкся повествованием о животном мире и рассказал, что звери одного пола нередко образовывают пары, особенно когда наладить контакт с особью противоположного не удалось. Он увлечённо рассуждал о том, что такое поведение - самый серьёзный удар по теории эволюции Дарвина. Ведь бывает и так, что выбор есть, но особь всё равно предпочитает свой пол. Не помню, к каким выводам он тогда пришёл. Я уже не слушал, я так же лежал на койке и думал, что подобное сексуальное поведение лишено всякой логики. И если человеку это можно простить, человек вообще чаще всего нелогичен, то животные живут инстинктами и рулит среди них тот самый, основной. А ещё я думал, что Первый или окончательно сбрендил, или что он охренеть какой смелый, рассказывать это другому мужчине, живущему с ним в одном доме, на одном безлюдном, чтоб его, острове, на самом конце света... И только сейчас, лёжа в полумраке в одиночестве, и гадая, жив ли он вообще, я начинаю задавать себе правильные вопросы. Было ли это намёком? Было ли это... приглашением?.. По коже пробегают мурашки. Нет, нельзя думать о таком теперь, когда до освобождения остались считанные дни. А я верю, что всё это скоро закончится... Всё: и странные, смущающие мысли, и заточение в тундре, и безумное желание простой женской ласки. А пока надо попытаться поспать, чтобы были силы выйти на поиски. *** Всюду был снег. Станцию занесло так сильно, что мне около часа пришлось откапывать самого себя, чтобы выйти из дома: буран бушевал всю ночь и половину следующего дня. Потом я взобрался на снежную кручу, нацепил на ноги снегоступы и пошёл. Если Первый чётко следовал по заранее намеченному маршруту, и если были верны мои расчеты скорости ветра, вездехода и его способностей при такой погоде, то я должен был найти напарника примерно в пяти-шести километрах от станции. Дело было за "малым" - доковылять до туда. С собой я взял приспособленный под нужды полярного круга фонарь, светивший ярким дальним светом, запасные батарейки к нему, большую канистру топлива, саперную лопатку, аптечку, сухпайки на пару дней, сигареты и самое главное: баллонный ключ и спички. Если мы по какой-то причине не сможем выбраться, и останемся в нескольких километрах от станции, то команда траулера не сможет нас забрать. Они нас просто не найдут. А найти нас они обязаны! Значит, нужно будет подать им какой-то сигнал, а сигнала лучше горящих покрышек просто не придумаешь. Настроение было такое, что если бы было, что сжечь, помимо вездехода, я бы сжёг. Я бы спалил весь этот поганый остров, но, к сожалению, камни, промерзшая земля и снег горят крайне хреново. Я шёл, упорно переставляя ноги, таща на себе внушительную ношу и вспоминал, как молиться. Бабушка, скрывая от матери, крестила меня в пятилетнем возрасте, и также тайком научила паре молитв. Одну я забыл, конечно, но "Отче наш" фрагментами всплывал иногда в памяти. - ...Иже еси на небеси... Да святится имя Твоё... Я с усилием взобрался на очередной бархан и посветил фонарем в разные стороны. Да, тут только Господь Бог поможет... Слева волновалось Карское море, справа была бескрайняя снежная пустыня. И ни намёка на присутствие человека. - Эгегей! - заорал я, что есть мочи. Я уже был в предполагаемом месте остановки вездехода, но не видел ничегошеньки на него похожего. Нельзя было позволить унынию вкрасться в мои мысли, и я, удобнее перехватив рюкзак, потопал дальше. Ничего, отчаиваться ещё слишком рано. Даже заваленный снегом по самую крышу, вездеход может обеспечить Первого теплом. Если, конечно, исправен двигатель... Я чертыхнулся, запутавшись в снегоступах, и чуть не упал. Запретив себе отвлекаться на посторонние мысли, я, бдительно глядя по сторонам, продолжил путь. *** Сложно сказать, сколько прошло времени; впопыхах я оставил на станции наручные часы. Судя по тому, как я устал, минуло не менее четырёх часов. И я всё ещё не нашёл и следа Первого или вездехода. В сомнениях, как быть - поворачивать назад или пройти ещё немного вперёд, я ненадолго присел на корточки, используя рюкзак как опору. Дерьмо. Что же делать? Я уже и орал, и моргал фонарем во все стороны... И никакого ответа. А это значит, что Первый либо мертв, либо находится без сознания в погребённом под снегом вездеходе. И шансы найти его - вообще найти! - стремительно приближались к нулю. - Живым или мертвым, - сказал я, и с усилием поднялся на ноги. Я развернулся. Пока не налетит очередной буран, можно ещё раз пройти эти два километра предполагаемой зоны поиска. Задача облегчалась тем, что Первый не мог свернуть ни вправо, ни влево. С одной стороны был обрывистый берег, изъеденный фьордами, с другой - ледник, куда без альпинистского снаряжения не попасть. Так что в качестве зоны, доступной к передвижению, оставалась прибрежная полоса, с километр в поперечнике. Прикинув, что делал бы на месте напарника сам, я чуть отступил вглубь острова. Ближе к берегу бы я не сунулся, опасаясь шторма. Я бы держался у ледника; там ветер должен был быть слабее. Вздохнув, я снова двинулся в путь. Останавливаться надолго было нельзя, иначе начну замерзать. Температура, кстати, ощутимо понизилась с тех пор, как я вышел со станции. Это значило, что я бродил вдоль побережья гораздо дольше, чем думал. Время шло к ночи, - к той, что время суток, а не время года... Небо прояснилось, и вскоре я стал видеть куда больше, чем в первый раз. Над головой раскинулся великолепный ковёр из звёзд. Но любоваться им было некогда... Я снова оступился, и на этот раз приложился коленом о что-то твёрдое... Твёрдое, но не каменное! Я опустился на карачки и зашарил руками под собой. Из-под снега выглянула бежевая крыша вездехода. Издав непонятный мне самому звук - полувсхлип, полукрик, - я забарабанил по крыше машины. - СЛАВА! - проорал я, но в ответ, конечно, ничего не услышал. Трясущимися руками я скинул рюкзак, схватил лопату и принялся рыть. Места мысли, что уже поздно, что он давно задохнулся там, в мозгах сейчас не находилось. Копать! Копать так, будто за мной всё арктическое зверьё гонится!.. От волнения я нечаянно пробил лопатой стекло со стороны пассажира, но это позволило мне быстро заглянуть внутрь. Свет фонаря выхватил его тело; сложно было сказать, жив ли он, но поза была неестественной... Вломившись, наконец, внутрь, я первым делом схватил его за горло - чуть тёплое! - и замер. Через чудовищно длинные шесть секунд мне показалось, что я уловил слабый толчок вены под пальцем, но, чёрт, может это моё собственное сердце готово уже выпрыгнуть? Сделав глубокий вдох, я приблизил своё лицо на максимально доступное расстояние к его губам. Если он дышит, я почувствую это. И... Ничего. Господи, как там это делается?.. Зажав пальцами его нос, я прижал свой рот к его и выдохнул. Оторвался, не заметил реакции и повторил. Может, я делаю что-то не правильно? От волнения у меня дрожали руки. Я снова и снова вдыхал в него воздух, изредка прикладывая пальцы к яремной вене. И вот после очередного подхода, отстранившись от приоткрытых губ, я почувствовал выдох. Я коротко победно вскрикнул и уронил голову ему на грудь. Успел. Спасибо тебе, Господи... В аптечке был нашатырь и я применил его по назначению. Мгновенного эффекта это не возымело, но веки Первого задрожали. Я устроился удобнее на своём месте, позволяя свежему воздуху проникнуть в душный салон. Теперь только почувствовал боль в скуле: оказывается, поранился, когда вламывался внутрь. Обработав свою "рану" йодом, я поднёс к губам Первого заботливо припрятанную под курткой флягу с тёплой водой и перелил чуть-чуть ему в рот. Сначала ничего не происходило, но спустя несколько секунд напарник мой кашлянул, разбрызгивая воду и открыл глаза. Взгляд его с трудом сфокусировался на моей склонённой над ним физиономии. - Саша, - вздохнул он хрипло, еле ворочая языком. - Ты жив. Я не выдержал, нервно засмеялся: - Я жив?! Да это ты жив! Живее всех живых, мать твою! Я затряс его, окончательно приводя в чувства: - Живооой! Он не отвечал на это, только кряхтел подо мной. - Саш, я рук и ног не чувствую... Улыбка сползла с моего лица. Я метнулся вниз, к его ногам, и бесцеремонно стянул с него сапог. - Блядь, - только и сказал я, нащупав совершенно ледяную ногу. Перчаток у него почему-то не было, поэтому я натянул на его онемевшие от холода руки свои - тёплые, флисовые. Быстро, как только мог, я придал его телу равномерно горизонтальное положение и устроил обе его закоченевшие босые ступни у себя между ног. Теперь уже не до странных мыслей было, не до смущения: теперь человека спасать надо. Первый что-то пробурчал в ответ на мои действия, но я отрезал: - Лежи! Если надо будет, я догола разденусь и вместо грелки вдоль тебя вытянусь, понял? Первый прокашлялся, чуть розовея: - Да мне... по-маленькому бы. Да, об этом я не подумал. Нахмурившись, я секунду размышлял, не глядя на него, а потом решился. - Вот что. Сам ты сейчас не можешь, так что... - Я свинтил крышечку с фляги и вылил её содержимое за дверь. - Я тебе помогу. Я видел борьбу эмоций у него на лице, и точно знал, что он сейчас чувствует. Наконец он шумно выдохнул, поджав губы, и сказал: - Ладно. Прежде, чем осуществить задуманное, я заткнул куском брезента разбитое окно. Не знаю, как он, а я ненавижу ссать на улице в мороз. Стараясь действовать быстро, я забрался руками под его парку, нащупал ширинку ватных штанов и расстегнул её. Первый лежал, отвернув голову, и взгляд его метался по кабине вездехода. Вздохнув, я двинулся дальше. На мне самом под такими же штанами было термобельё, а уже под ним - бельё нижнее. У Первого была та же "начинка". Ей богу, захоти какой-нибудь медведь съесть нас, замучился бы высирать всю эту одёжку... Моя ладонь коснулась характерной выпуклости. Мы оба затаили дыхание, а напарник, кажется, даже зажмурился. Так, он просто очень хочет в туалет, напомнил я себе. Это_не_то,_что_ты_подумал. Я деловито, будто делал такое каждый день, скользнул под резинку трусов и, вкладывая в свой жест и свою голову самые неэротичные движения, выудил его половой орган наружу. Не разглядывая, приставил головку к горлышку фляги, отчего напарник дёрнулся, - конечно, холодно же, - и я вперил взгляд в точку над его правым ухом... С задачей мы справились, я бы сказал, идеально. Не комментируя никак произошедшее, я завинтил флягу и сунул её вниз, под сиденье, после чего так же деловито заправил напарника. Чтобы чем-то отвлечься в первые минуты после, развернулся к нему спиной, чтобы более тщательно закрыть окошко брезентом. - Спасибо, - прозвучало позади чуть слышно. Я отчаянно покраснел. Я намеревался сидеть, отвернувшись, столько, сколько понадобится моему сердцу, чтобы перестать бешено колотиться и гнать кровь в те места, о которых я бы сейчас предпочёл не думать. Но мои пунцовые уши наверняка было видать со спины. Закончив с окном, я вернулся к обязанностям грелки. Устроился у него в ногах, втиснувшись между сиденьем и приборной панелью. Постарался растереть его замёрзшие конечности. От прикосновения к ним мои руки тут же стали холодными. - Как ощущения? - спросил я. - Может, хочешь есть? - Будешь меня кормить теперь? - усмехнулся он. - Буду, что здесь такого? - Хреново, что водки нет... Знаешь, я всё ещё чувствую себя, как холодец. Хотя ноги начинает покалывать. - Это очень хорошо, - взбодрился я. - Слушай: траулер дойдёт до нас через два дня. Добраться до станции мы вряд ли сможем, да и зачем? Еды нам худо-бедно хватит, а когда придёт корабль, я подожгу одну из покрышек. Для начала запаску. Даже если рыбаки придут с опережением графика, они не уплывут сразу, они будут нас искать, попытаются выйти на связь... Кстати, что с рацией? - Зарядка села, - как мог, пожал плечами Первый. - Чёрт, в самый неподходящий момент... Ну, ладно. Я к тому, что они задержатся, если придут раньше. А если они опоздают, то у нас тут хватит покрышек на несколько дней. Нас обязательно заметят. По лицу напарника скользнула улыбка: - Хороший план, Саш... Он прикрыл глаза и зевнул. Фонарь всё ещё исправно светил, и я приглушил его, видя, что Первого клонит в сон. Я помог ему перевернуться на бок. Ноги его закутал в свою поддёвочную куртку, оставшись в парке на термобельё. Ничего, не околею. Пока я возился, Первый уснул. Не доверяя счастливому случаю, я проверил, нормально ли он дышит. Успокоившись, лёг рядом. Подумав, придвинулся вплотную, так, чтобы я мог греть его руки у себя за пазухой. Оказавшись с ним нос к носу, чувствуя на лице его дыхание, мне сразу стало значительно теплее. Ну и плевать, зло подумал я. Пусть катится к черту эта дурацкая физиология. Если у нас, мужиков, так примитивно всё устроено, это ещё не значит, что нужно сразу поддаваться искушению... А искушение было. Внезапно оказавшись в такой интимной ситуации, я обнаружил у себя вполне естественные реакции, которые совсем не просто было игнорировать. Всего-то и надо, что придвинуться ещё капельку и... Нет. Стоп. Вот сейчас остановись, и никогда больше ни о чем подобном не думай! Совсем скоро ты вернёшься на Большую Землю и никогда, никогда больше не станешь вспоминать о Мысе Желания. *** Проснувшись первым, я снова проверил дыхание напарника; кислорода на этот раз было достаточно. Грудь его мерно вздымалась. Я сунул руку в тёплый свёрток из куртки у него на ногах, и улыбнулся. - Эй, Слав, - я тряхнул его за плечо. - М? - он вздрогнул, приоткрыв один глаз. - Вставай, - моя широкая лыба должна была натолкнуть его на мысль, что он уже может это сделать. - Доброе утро. Он ответил мне слабой улыбкой и с трудом пошевелил конечностями. - Ёооолки-палки, - простонал он, морщась. - Как у меня всё затекло... Я помог ему принять сидячее положение. -Значит так, сейчас будем откапываться, - решил я. - Пока я начну, а потом поменяемся. Тебе физическая активность полезна. Вон там в рюкзаке еда, перекуси немного. Он послушно выполнил мои указания. В то время, как я орудовал лопатой по периметру машины, Первый поел, привёл себя в порядок и выбрался наружу для отправления естественной нужды. Деликатно подождав, пока он сам не повернётся, я сказал: - Погода-то как разгулялась, а. Как же я так облажался с прогнозом, ума не приложу... Первый встал рядом и его рука приобняла меня за плечи. - Ничего. Бывает. Мы помолчали, посмотрели вверх. Зрелище было невероятным. Природа, будто делая нам одолжение, на прощание решила явить свою красоту. По краю неба, у самого горизонта, занималось северное сияние. - Полгода дерьмовой погоды, - усмехнулся Первый. - И вот, наконец... На раскопки машины ушло несколько часов. И хотя теперь вокруг неё можно было водить хороводы, выехать отсюда было невозможно. Для этого пришлось бы рыть траншею до самой станции - или ждать весны. Мы запалили запаску, использовав для розжига немного топлива из канистры. Сразу стало тепло и светло, хотя рядом стоять было небезопасно. Фонарь можно было выключить. Мы вернулись в машину, чтобы немного отдохнуть. Лёжа рядом с ним в тишине и разглядывая потолок машины, я снова почувствовал себя стеснённо. Было глупо лежать так и молчать, но и говорить было особо не о чем... Так мне казалось, пока Первый не спросил: - О чем думаешь? Я открыл рот, чуть не ляпнув страшное. Ситуационный гомосексуализм - определённо, не та тема, которую я хотел бы обсудить с ним. Или с кем-то ещё из ныне живущих. Замешкавшись, я нелепо промолчал и закрыл рот. Первый выжидательно смотрел на меня, я это печёнкой чувствовал. Теперь он точно знал, что меня гложет нечто такое, о чем я не решаюсь сказать. - Устал я что-то, - ничтожно соврал я, когда сна не было ни в одном глазу. - Посплю. Тут же повернулся на бок, спиной к нему, и закрыл глаза. Господи. Где. Этот. Чертов. Корабль?! *** Удивительно, но я действительно заснул. Провалился не просто в дрёму, когда слышишь всё, что происходит вокруг, а нормальный, крепкий сон без сновидений. В кои-то веки мозг устал сам от себя и выключился, как севшая рация. Проснулся я от непривычного ощущения чужого тела, прижавшегося ко мне вплотную. Первый ровно, старательно сопел мне в макушку, и я тут же понял, что он не спит. Он притворяется. И рука его лежит у меня на бедре, как бы случайно свесившись к ширинке. Я остолбенел. Покрывшись холодным потом, я тут же понял, что подыграю ему, как бы противна эта мысль мне ни была. Да, я собирался ему позволить, и это было моё осознанное решение, принятое одними первобытными желаниями. Вероятно, он всё ещё думал, что я сплю, а может, уже раскусил мой план также, как я - его, но теперь это не имело никакого значения. Мы притворялись оба. Не открывая глаз, будто потянувшись во сне, я вздохнул и лёг на спину, чтобы ему не надо было выворачивать руку. Мои щёки горели от стыда и предвкушения. Сердце молотило, как ненормальное и я молился, чтобы ничто не прервало нашу игру. Теперь всем белым медведям, всем кораблям лучше было бы подождать в сторонке. Первый помедлил, подождал для виду немного, и его пальцы аккуратно расстегнули мои штаны. Он тихо выдохнул, снова замерев. Его губы были так близко к моему уху, что я слышал каждый едва уловимый вздох, чувствовал его горячее дыхание. Это сводило с ума. Мне отчаянно хотелось плюнуть на всё, довернуть голову и впиться в его губы поцелуем, но не мог. Правил нарушать было нельзя. От всего этого я был до боли возбуждён ещё до того, как его рука достигла цели. Нащупав мою каменную эрекцию, он довольно заурчал, будто кот, нашедший миску сметаны. Чтобы не застонать, я со всей силы стиснул челюсти. Это было невыносимо. После первого движения большим пальцем по головке моего члена, от которого я чуть не выгнулся дугой, он, не отставая, медленно толкнулся в мой бок. Мне в голову тут же пришла восхитительная идея, и я повернул ладонь так, чтобы принять его. Он обнаружил это, благодарно вздохнул и аккуратно скользнул в мою руку. Закусив губу, я дарил ему ласку и получал её взамен. От возбуждения ломило виски, кровь шумела в ушах, как паровоз на полном ходу. Невозможно медленные движения подводили к грани безумия. Неудобно вывернутая рука болела в запястье, но я и не думал её убирать. Первый скользил между моих напряжённых пальцев, тычась каменным стояком в мои штаны. Наверняка останутся пятна, думал я, и это была единственная мысль, которая хоть как-то отвлекала от происходящего. Ещё немного я готов был продержаться. Дыхание Первого начало сбиваться. Я понял, что он уже близко, когда вместо очередного тихого вздоха он почти застонал. Его губы все-таки коснулись моего уха, и я не выдержал, довернул к нему голову так, что наши губы коснулись друг друга... Почти в поцелуе. Издав последний стон мне в губы, Первый замер. Ладонью я почувствовал, как дёрнулся его член, и тут же кончил сам. Я лежал, пытаясь выровнять дыхание, всё ещё с закрытыми глазами, и не представлял, что теперь делать. Самым идиотским решением было сделать вид, что ничего не случилось, но другого просто не приходило в голову. Он заправил меня также бережно, как делал всё до этого. Ни одного спешного движения, ни дрожи в руке - будто он давно был готов к такому исходу, или же я был для него не просто средством для удовлетворения потребностей... От этой мысли поперёк горла встал ком, и стало трудно дышать. Сейчас это была самая _страшная_ мысль из всех, что посещали меня за последнее время. Хуже и придумать было нельзя. Я медленно, всё также прикидываясь спящим, вернулся в прежнюю позу на боку, спиной к Первому. Посторгазменная нега уже захватила ум, и мысли путались, иссякая. Его рука снова легла на моё бедро. Так мы и уснули - любовниками, которые никогда об этом друг другу не расскажут. *** Мы вернулись в суетный, бестолковый мир две недели спустя, когда спасший нас траулер причалил в Мурманске. Что бы я ни говорил и не думал про заточение за полярным кругом, самым тяжёлым временем оказалось для меня обратное плавание. Мы старались не пересекаться с Первым, если не было крайней необходимости, и от этой разлуки, причину которой невозможно было объяснить команде, становилось ещё хреновее. Наконец, вдали замаячил берег Большой Земли, к которой нам теперь следовало вновь привыкнуть. Прощаясь у трапа с рыбаками, мы стояли бок о бок, улыбались, жали руки команде и избегали смотреть друг другу в глаза. Наконец, оставшись одни на причале, мы неловко замерли в не оформленном порыве обняться. - Да ну, Саш, - пробурчал, не выдержав, Первый, сгребая меня руками. Я ответил и уткнулся носом ему в шею. Ничего, издалека похоже на крепкие дружеские объятия... Простояв так недолго, Первый отстранился, но только для того, чтобы оставить на моих губах крепкий мужской поцелуй. А что такого? Мы люди старого, советского строя; Брежнев вон тоже лез ко всем целоваться... Не поспевая за собственными взбудораженными мыслями, я дал слабину и шевельнул губами. Получилось не очень по-Брежневски, и совсем не по-мужски. Надеюсь, никто не смотрел на нас в этот момент. Отпустив друг друга, мы перевели дыхание. Всё было бы хорошо, если бы не было так плохо. Мне казалось, что вместе с ним сейчас уйдёт и часть меня. - Слава, - начал я, но не смог продолжить. Нельзя было словами передать всё то, что я чувствовал. Он слазил в карман и всучил мне какую-то бумажку. Я нахмурился, развернул... Там были цифры. - Просто звони, ладно? - сказал он. Я закивал и постарался улыбнуться. Конечно, нельзя было рассчитывать, что мы ещё когда-нибудь встретимся, ведь мы жили в разных концах страны. И я был не уверен, что захочу позвонить, когда приду в себя. Он в последний раз шагнул ко мне и, обняв, сказал на ухо: - Спасибо за всё. Я вздохнул и, похлопав его по спине как старого доброго друга, ответил: - Взаимно. ~ К О Н Е Ц ~