грешник

— Вас обвиняют в том, что вы еретик, что вы веруете и учите несогласно с верованием и учением святой Церкви, — произносит священник бездушно, крича на всю площадь, на которой уже собралась толпа людей. Некоторые восклицают что-то гадкое, будто ядом плюются, другие смотрят с предвкушением, маленькие дети пытаются прорваться вперед, чтобы лицезреть предстоящее действо. Жертва, привязанная к столбу, молчит в ответ на обвинения — у него во рту металлический кляп. Изувеченное тело мужчины почти висит, а не стоит. Он весь окровавлен, в ожогах и жутких фиолетово-бордовых гематомах — даже представить страшно, через какие пытки ему пришлось до этого пройти. На лице его, полного ужаса и боли, кажется, застыло, выражение какого-то неземного облегчения, ведь вот-вот завершатся его страдания. Божий суд свершится. На лице священника застыла гримаса, напоминающая хищника, который наконец смог испробовать на вкус кровь своей жертвы. Он подзывает одного из солдат в доспехах и с факелом в руке и приказывает безжалостно: — Сжечь, — и в фразе этой отвращение и ликование. Пока по его приказу поджигается солома, сложенная вокруг жертвы, он читает молитву громко. Тело преступника уже пожирается языками пламени, а он беззвучен — лишь выкрики толпы редкие слышны и пронзительные слова, обращенные к Всевышнему, о искуплении души грешника. Вскоре по площади разносится дым и запах горелого — отвратительный — к нему никогда не привыкнешь. К этим казням никогда не привыкнуть. Марку противна вся эта процессия, но он обязан присутствовать, ведь он отнюдь не какой-то крестьянин, а сын епископа. Ему приходится с самого раннего детства крутиться в этом мире, полном жестокости и безоговорочной веры. Марк не может упасть в грязь лицом, не может подвести отца, ведь он единственный наследник, которому в будущем предстоит перенять статус епископа. Юноша искренне пытается проникнуться взглядами отца на мир, но это невозможно сложно. Почти невыполнимо для его слишком доброй души. На самом деле, в глубине души Марк ненавидит отца, но никак признать этого не может. Он — единственное родное, что осталось в этом мире, последний осколочек прошлого, за которое юноша так отчаянно хватается. И потому ненавидеть никак не может. Будни, полные крови и праведного огня, становятся настолько привычными, что Марку даже страшно становится от того, насколько бессердечными могут становиться люди. Будь его воля, он бы никогда не приходил на эти казни. Отменил бы их совсем. И он молится за души умерших каждый день, искренне надеясь на их искупление. Бог ведь милостив, а люди отнюдь нет. — Аминь, — завершает наконец святой отец, когда от тела остаются уже только одни угли, костер огромный уже затухает, а люди с радостными возгласами покидают площадь. А Марка трусит, пробирает до самых костей от всей этой бесчеловечной жестокости и хладнокровности. Но парень держит себя в руках, не подавая виду, когда отец говорит, что им можно возвращаться домой. Они усаживаются на приготовленных специально для них заранее лошадей и скачут подальше отсюда, обратно домой. Лишь там Марк чувствует себя хотя бы иногда счастливым в этом темном, мрачном мире. Там безопасно и беззаботно даже. Крохотный островок в мире, где все плохое отступает на задний план. Укромный уголок, где некогда проходило его детство, проведенное в книгах и уроках с учителем. А самое главное с Донхеком — единственным ярким лучиком солнца в серые будни. Он скрашивает каждое мгновение, которое проводит с Марком, будто художник по холсту размазывает краски. Он всего лишь сын придворной слуги, но стал самым близким человеком во всем мире еще с момента их первого знакомства в детстве. Тогда Донхек впервые появился в их имении и без присмотра матери носился по коридорам огромного здания. Случайно, не заметив мальчишку, он врезался тогда в Марка, после чего они вдвоем повалились на ледяную каменную кладку пола. Марк тогда даже синяков несколько получил, став мягкой подушкой для падения мальчика. Он тогда бровки свел строго (как отец часто делает) и собирался начать учить его манерам (как учителя делают), но когда мальчишка рассмеялся и застенчивое «прости» произнес, то любые обиды в тот же миг пропали. Донхек тогда своими глазами большими и любопытными глядел на него, а Марк в ответ разглядывал новенького. Он руку протянул, чтобы помочь подняться, а Марк схватился крепко и спросить уже хотел что-то, когда за ним мать пришла, извиняясь перед юным сыном епископа: — Прошу прощения, Марк, — кланяется она, заставляя и своего сына сделать такой же жест. — Это мой непоседливый сын Донхек. Надеюсь, он не причинил вам хлопот. Марк только головой вертит, мол «нет», и в тот же миг женщина тянет солнечного мальчишку за собой, причитая ему на ухо о том, что тот должен вести себя почтительно рядом с Марком, что он сын влиятельного человека и все такое прочее. После этого любопытство взяло верх, и Ли захотел неистово познакомиться с этим незнакомцем с улыбкой такой солнечной. Да и сам он показался похожим на солнечный лучик. Марк ведь только подружиться хотел, ведь не видел никого из сверстников почти. Как исключение, только званные ужины. Да и Донхек совсем другой. В голове только этот Донхек. Донхек. Донхек. Но вот только мальчишка не появлялся долго в поместье после этого. Марк даже у отца хотел разузнать о нем, но не осмелился. Только лишь ждал. Часы. Дни. Недели. Если точнее быть, то две с половиной нестерпимые недели. Тогда Марк вновь увидел того в прохладных коридорах имения, рассматривающего картину в массивной деревянной раме на всю стену, до самого потолка. Когда Донхек услышал шаги и заметил приближающегося парнишку, то попытался скрыться из виду за ближайшей открытой дверью. «Он думает, что я слепой совсем?», — возмутился про себя юноша, а потому тот очень скоро был найден. — Ты почему прячешься от меня, — с укором смотрит Марк на Донхека, который скрылся за гобеленом. — Я не прячусь, — пытается взгляд отвести. — Тогда что ты делаешь за гобеленом? — интересуется, усмехаясь, Марк. — Призраков ищешь? — А они тут есть? — с восторгом спрашивает тот, а в ответ смех раздается. — Ты чего? Издеваться надо мной собрался? — хмурится тогда Донхек. — Так знай, в обиду я себя не дам! — А я и не собирался тебя обижать, — удивленно глядит Марк. — Хотел подружиться. Донхек, словно бы слово это пробует на вкус: по-дру-жить-ся. Будто что-то незнакомое. — А это как? — спрашивает он в ответ и ловит вновь улыбку немного насмешливую. «Любопытный», — отмечает про незнакомца мальчик. — Это когда люди общаются и у них есть общие интересы. Они играют вместе, веселятся и всякое такое. Согласен? — Марк ладошку протягивает. — Звучит интересно, — хмыкает Донхек и протягивает собственную руку, чтобы скрепить ладони в дружеском жесте, а затем улыбкой вновь одаривает. И на душе от нее почему-то так приятно и легко, будто тепло разливается по телу, которого он уже давно не чувствовал. / Марк книгу читает и по коридорам поместья ходит в поисках Донхека. Обнаруживает того на кухне, помогающего в готовке. Юноша в проходе стоит и наблюдает украдкой, как тот суетится: нарезает овощи быстро, а затем скидывает их все в казан. Пока никто не видит, украдкой сует в рот несколько кусочков моркови и, как ребенок, довольный теперь, потому что шалость удалась. — Донхек? — тот на месте почти подпрыгивает от неожиданности, оборачивается и видит знакомое лицо. — Ах, здравствуйте, господин Марк, — произносит тот наигранно правильно и улыбается. Ведь знает, что наедине он просто самый обычный Марк, а для виду господин. Донхек скоро скидывает с себя фартук и идет следом за юношей по коридорам имения, которое он до сих пор не изучил полностью. Кажется, что тут коридоров и комнат разных огромное множество. Все одинаково богато обставлены и по-ледяному неуютные. Бездушные. Только благодаря Марку в этом доме есть небольшая частичка чего-то живого. Его многочисленные книги на пыльных полках и само его присутствие поблизости привносит жизнь. Этот дом не меняется с момента, как Донхек здесь побывал впервые. Марк тоже не меняется почти. Только с каждым днем все взрослее становится и красивее. Статнее. Вскоре он займет место отца и не будет у него времени на книги какие-то и стихи. Не будет времени на прогулки в саду и по бесконечным коридорам имения. Не будет больше места Донхеку в его жизни. Ничего не будет, как прежде. Донхек все еще не понимает, чем тогда заинтересовал Марка так сильно. Обычный мальчишка придворной слуги, не умеющий ни читать, ни писать. Серая мышка на контрасте с сыном епископа. Мать ему тогда сказала стараться вообще с ним не пересекаться, а если и будет такая нужда, то только совсем ненадолго, чтобы «не дай Бог что случилось», а Марк сам к нему первый начал подходить, расспрашивать, то и дело донимая какими-то рассказами и подобным. Да и Донхеку весело было. С чего бы не «подружиться»? — Хочешь дам прочитать? — протягивает Марк одну из своих любимых книг Донхеку спустя месяц с их «подружиться». Младший смотрит на нее, а затем следом на Марка и не знает, как сказать, что читать его не учили. — Нет, спасибо, — застенчиво. — Тебя никто за это не накажет, — теперь Марк сам подходит и кладет книгу в донхековы ладошки. — Это подарок. Младший сосредоточенно смотрит на непонятные символы на обложке и не понимает ничего. Черточки какие-то — буквы, наверное. Ему никогда подарков не дарили — этот самый первый. Поэтому книгу к груди прижимает и дарит улыбку радостную Марку в ответ. Тот только затылок потирает и улыбается слегка в ответ. — Спасибо, — произносит полушепотом Донхек. — Да не за что, — и волосы мальчишки хочется потрепать почему-то, но жест такой себе не позволяет. Дружить с Донхеком весело: с ним интересно разговаривать о чем-то простом, ненавязчивом, можно истории всякие рассказывать и видеть, как у того от впечатлений даже рот приоткрывается, можно пойти бродить по саду до самой опушки леса, где можно сидеть в тени деревьев, наблюдая за природой и есть яблоки, которые Донхек сорвал сам. Донхек воистину удивительный. Он храбрый очень, ведь на высоченное старое дерево полез, чтобы фруктов нарвать. Бездумный и бестактный, конечно, немного, но это его особенность такая. А еще у него улыбка эта солнечная, и сам он будто сияет, куда бы ни пошел. Всегда веселый, во всем искренне видит только светлое. Марк не хочет, чтобы Донхек узнал, куда его берет отец каждый день, а затем возвращается домой сам не свой со слезами на глазах. Донхек подбегает, когда все кругом расходятся, и не спрашивает даже ничего, а только обнимает и спокойнее становится. Он — свет в самое темное время. Он — рассвет после самой длинной ночи в году. Он — сама жизнь, простая и радостная — именно такая, которой Марку не хватает. С Донхеком всегда легко. Он понимает с полуслова, полужеста. — Я знаю куда тебя каждый день возит отец, — произносит невпопад Донхек один раз, когда Марк в тишине читает. Тогда взгляд он поднимает и смотрит растерянно. — Я же не глупый, Марк. Только читать и писать не умею, а с остальным у меня все в порядке. Донхек хмыкает и уголки его губ вновь поднимаются, превращаясь в улыбку. Марку легче немного. Зато теперь у него новая задача — научить мальчишку грамоте, чтобы книгу ту он наконец прочитал. Младший сначала противится всякими способами, но затем сам каждый раз бежит к Марку, чтобы тот объяснил что-то непонятное, каждую черточку и буковку, символ и слово неизвестное, иногда заставляя даже в ступор впадать. — Марк, что такое «влюбиться»? — спросил он один раз. — Не знаю, Хек, — ответил тогда мальчик и задумался, потирая подбородок. — В книгах написано, что это, будто в пропасть падать, но приятно и не страшно совсем. Это, как дружить, но еще крепче. Марку кажется, что все именно так и должно быть. Донхек кивает и снова берет в руку перо и бумагу, предоставленную старшим, и продолжает выписывать чернилами предложения. Но вот только одно ему непонятно: — Тогда я могу в тебя влюбиться? — этим вопросом Донхек выбивает весь воздух из легких старшего, заставляя смеяться, а затем прочитать мораль о том, что «влюбиться можно только в человека противоположного пола». Иначе — грех. Донхек тогда задумывается о чем-то ненадолго, смотрит из окна на расцветающие деревья в саду, а затем на небо, в котором тучи сгущаются — скоро дождь. — Почему влюбиться — грех? — вновь отрывает младший Марка от чтения. — Так написано, и это не обсуждается, — говорит строго тот, а Донхек только губы поджимает и в пол смотрит, пока капли дождя разбиваются о тонкое стекло. Думает о том, что такого плохого в том, что тебе приятно. Что плохого в том, чтобы влюбиться. Почему грех? Кто вообще придумал все эти дурацкие запреты? / Сидеть летними днями у леса Марк любит с детства. В сопровождении Донхека, конечно, лучше намного, но и в одиночестве тоже неплохо. Тут тихо и спокойно всегда, нет суеты. В стенах родного дома как-то душно, дышать тяжело, а тут свободнее. Марку запрещено выходить за пределы поместья, но сбегать интереснее. Сердце тогда так бьется беспокойно, будто рыцарский подвиг совершает, а вознаграждение — пить прохладную воду из ручья неподалеку и есть сочные фрукты. Тут ветерок траву колышет и птицы песню заводят то и дело, как церковный хор, только красивее намного. В тени крон можно просто лечь на прохладную землю и смотреть на осколки неба и лучи, пробивающиеся сквозь ветки столетних древ, или книгу читать, или просто на Донхека смотреть и слов не нужно. — Это подарок, — протягивает небольшой сверток Марк Донхеку. — Надеюсь, тебе понравится. — Подарок? Мне? — удивляется тот и берет в руки небольшой кусочек ткани, в который замотано что-то твердое и округлое. — Тебе же сегодня семнадцать, так? Я подумал, что было бы неплохо что-то подготовить, — почему-то румянцем покрывается лицо и даже уши Марка. Юноша думает, что от жары, от которой в первые дни лета не скрыться даже в тени деревьев: даже рубаху распахнув, все равно слишком горячо. Донхек разворачивает ткань и видит сверкающий золотом медальон с выгравированным на нем солнцем. Ахает даже сначала от того, что в действительности такое ему могли подарить — он ведь самый обычный слуга, не больше, — такой подарок годится принцам, но отнюдь не обычным смертным. Донхек держит в ладони медальон и любуется, как он переливается то в тени, то в солнечных лучах. — Я подумал, что тебе очень подойдет. «Солнце — символ жизни, страсти и храбрости», — хочет добавить Марк, но молчит, губу закусывает. Юноша не один день (и даже не месяц) потратил на поиски подходящего подарка: все они были какими-то обычными, недостойными. А этот сразу внимание привлек: золотой медальон с выгравированными замысловатыми узорами, составляющими солнечный контур. Такой же яркий и сияющий, как и сам Донхек. Теперь младший смотрит на него и даже не знает, что сказать: только в глаза украдкой глядит чужие, а затем взглядом опускается к губам его, ключицам, выпирающим из-под тонкой ткани распахнутой рубахи, а потом снова смотрит на медальон. Старший за ним следит, глаз не отрывая. «Красивый», — голос внутри Донхека произносит, и он надеется сильно, что это про искрящееся золото, а не юношу. Дышать от такой невыносимо глупой мысли становится тяжело, и сердце удары делает неровные, что за грудь схватится хочется, и упасть замертво прямо тут, в тени деревьев, рядом с Марком. — Нравится? — Очень, — и младший медлит несколько секунд, обниматься тянется. Заключает в объятиях крепких, и жарко очень от чужого горячего тела, да еще и в такой солнечный день. — Спасибо, — произносит шепотом Донхек у самого уха, заставляя мурашки табуном пробежаться по спине и солнце сиять чуточку ярче. — Я, — хочет сказать Марк что-то бессмысленное, трепетное, застрявшее в горле бабочками, но тут же тормозит, запинаясь. Молчит. Нервно воздух из легких выпускает и пытается в чувства себя привести. Донхек ответа ждет, хлопая глазами в ожидании. Юноша падает безбожно быстро. Он летит в эту пропасть так скоро, что даже кратчайшие моменты превращаются в целые временные петли длительностью в вечность, — я просто хотел сказать, что тебе очень идет. Он выкручивается явно неумело. Ведь на самом кончике языка совсем не эти слова застыли. По пути обратно Марк сердце, бешено бьющееся, успокоить не может, и румянец не сходит никак даже в прохладных помещениях дома. Сейчас бы нырнуть с головой в ледяную воду — и то не поможет. Будто пламя разожгли в нем нечестивое, вызывая лихорадку. Но вовсе не болен он, нет. Только чувства, неведомые до этого, поселились в груди. Почему-то Донхек заставил его тело сходить с ума. Мысли лезут всякие непотребные — о Донхеке. Только о нем. И это не в первой, но сейчас это по-особенному, будто острие ножа впивается в кожу, пуская темную кровь из вен. Это нечто непонятное дрожью в пальцах отдается и цветными огоньками пляшет перед глазами. Марк точно с ума сошел, потому что на губах собственных хочет почувствовать донхековы, и это недопустимо никоим образом. Сладострастие, похоть разрывают его изнутри, впиваются шипами лозы розовых кустов в шею — дышать не дают. На колени хочется пасть и молится день и ночь о спасении души его, но не получается никак. Желание овладевает им. Марк падает на огромную кровать с балдахином и прижимает ладони к груди, где сердце неугомонное норовит выбраться наружу. Чувствует, как оно импульсами бьется, разрывает грудную клетку нещадно. И не хочет оно останавливаться, а только разгоняется еще скорее и скорее с каждым мгновением. Марк пальцами в простыни впивается и забыться хочет, чтобы не чувствовать весь этот спектр непонятных эмоций, которые на душе тяжестью оседают, металлической крошкой раздирают внутренности. Юноша на губах металлический привкус чувствует от того, как сильно губу закусил. От разливающегося тягостного желания внизу живота тело судорогой легкой сводит. Веки прикрывает юноша и вновь видит Донхека. Ладони Марка по собственной воле тянутся к нарастающему напряжению. Он выдыхает томно, когда прикасается к возбужденной плоти, а в голове картинки яркие: кожа медовая, на которой россыпи звездные, — ее коснуться хочется, соединить в созвездия, о которых в книгах читал; и губы пухлые, к которым так и хочется льнуть, оставить целомудренный поцелуй на коже, а затем собственное имя услышать на выдохе, почти неслышным мягким голосом. Марк будто инстинктами движим. — Хек, — на губах его юношеское имя стоном застывает, а тело будто онемевает. По телу дрожь пробегает, а перед глазами звезды искрятся. Марк только тяжело дышит и в себя прийти не может. Смотрит в потолок, а в глазах слезы отчего-то стоят и дышать тяжело неимоверно, будто схватились за глотку крепкими руками и не пускают. Донхек, ты меня ломаешь. Заставляешь преступать границы дозволенного. В грешника превращаешь. / — Отец, мне нужно исповедоваться, — шепчет Марк священнослужителю. Если исповедуем грехи наши, то Он, будучи верен и праведен, простит нам грехи наши и очистит нас от всякой неправды — Да, конечно, — отвечает тот и направляет юношу к лавке. — Что тебя беспокоит, сын мой? Марк молчит, слова выдавить из себя не может — впервые с ним такое. Священник смотрит на него выжидающе, и на лице его застыла маска спокойствия и полнейшего безразличия. Вот только скажи Марк что лишнее, на него и доложить могут, а затем заковать в кандалы и пытать, как иных. — Отец, я совершил блудный грех, — шепчет юноша, каждое слово с трудом выталкивая, а на лице мужчины все еще ни одной эмоции, он только словам внимает. Марк хочет добавить сначала, что о юноше помышлял, но знает, что за такое последовать может, какие пытки ждут мужеложцев. А он уверен, что это лишь секундный порыв — не более того. — Марк, ты же знаешь, что грех рождается в человеке почти незаметно, а затем, как змеиный яд медленно, но верно распространяется по телу, отравляет его, — начинает говорить Святой отец то, что юноша наизусть знает с раннего детства. — Когда же этот грех достигает сердца, тело человека — крепость его — разрушена, а душа — сила его — покорена. Марк не вслушивается в монотонные, заученные наизусть слова, потому что в мыслях опять всплывает Донхек и улыбка, которая, как Божий дар, каждый день радует его и придает чуточку больше сил — самую малую толику, но и того достаточно. Сквозь витражные окна церквушки свет радужным сиянием разливается. Интересно, где сейчас Хек и чем занимается? Понравился ему подарок по-настоящему? Должен был понравиться точно, а даже если нет, то это не главное. — Я счастлив, что ты каешься в своих деяниях, сын мой, — смиренной улыбкой одаривает мужчина Марка. Морщинки на лице его бездонные: в них многовековые истории и мудрости сохранены, но вот только единственной истины он не знает — любви искренней. Да и сам Марк часто не понимает, какую силу заключает в себе это простое слово, но в последнее время картинка вырисовывается и становится четче и яснее. Совсем немного, но и это уже радует. — Отец, мне нужно идти, — подрывается с места юноша, а тот лишь смотрит на него растерянно. Марк выбегает наружу и легкость какую-то чувствует, спокойствие даже. Ветер перебирает пряди его невесомыми прикосновениями, а солнечные лучи ласкают кожу. Юноша бредет по истоптанной тропе до дома и вслушивается в каждый шорох и отзвук: шелест травы и листвы, пение птиц, шум бегущего неподалеку ручья, смех донхеков, поселившийся где-то на подкорке сознания со времен, когда Марк еще мальчишкой совсем был. Вот только Донхеку знать об этом совсем не важно — нельзя ставить ни себя, ни его в опасное положение. Он бы понял все наверняка, но слишком опасно, будто шагаешь по канату, натянутому над пропастью бездонной. Вся их жизнь может тонкими трещинами по стеклу пойти, а затем и вовсе разбиться, и вновь не соединить эти кусочки никак. Донхек, что же ты творишь со мной? Каждое прикосновение его к коже золотым блеском остается, будто само прикосновение Мидаса. Вот только статуей Марк ни разу не становился, а наоборот оживал только. Он, как мотылек под стеклом, крыльями треплет, но взлететь не может — тяжесть приковывает к земной поверхности. Так бы полетел он до самых небес, где звезды сияют каждую ночь, и сорвал бы одну, а затем вторую и третью, насобирал бы их бесчисленное множество и подарил Донхеку. Чтобы освещали ему путь даже в самую темную ночь эти огоньки. / — Донхек, смотри, — Марк протягивает ладошки, а затем раскрывает. У него в руках бабочка сидит с крыльями небесно-голубого цвета. — Ух ты, — мальчишка склоняется над ней и разглядывает хрупкое существо. — Такая красивая. Бабочка крылья расправляет и взлетает: мигом в воздух поднимается. Донхек смотрит, как та сначала на травинку приземляется, а следом на небольшой бутон мака. От дуновения ветра она вновь парит, облетает несколько раз кругом Донхека, а затем садится ему прямо на нос. Мальчик хихикает от такой неожиданности и не двигается, чтобы не спугнуть, старается даже не дышать. — Ты ей понравился, — Марк смотрит на его лицо, на котором теперь вместо носа голубое пятно. Любопытные глазки донхековы уставились на бабочку, а Марк, пользуясь моментом, разглядывает родинки на его лице, составляющие настоящую звездную карту. Ему хочется взять и соединить их в созвездия, но не посмеет посягнуть на нечто столь прекрасное и невинное, почти святое, как Донхек. Бабочка щекочет лицо Донхеку, и от смеха его взмывает в небеса, а мальчишка взглядом ее провожает до самого горизонта. Солнце слепит, и вскоре насекомое сливается с небом где-то вдалеке, а глазки донхековы слезятся. У него в растрепанных волосах торчат травинки от того, что кубарем катился со склона, а на щеках теперь слезинки сияют. Марк их пальцами вытирает осторожно, будто тот рассыплется от его прикосновений, как древний артефакт, о коих он читал или видел сам иногда. — Щекотно, — жмурится младший, но от ладоней старшего не отлынивает, а, как котенок, тянется к ласке. Даже замурчит сейчас от обычных прикосновений. А кожа его обжигает кончики пальцев, как огонь в камине — безопасный, согревающий, но если приблизишься слишком близко, то беды не миновать. Но Донхек не опасный совсем –совсем наоборот; весь мир, по мнению Марка, — один сплошной кошмар, от которого мальчишку защищать жизненно необходимо. А он защитить никак не может: синяки и ссадины на его теле то и дело появляются. Он только скрывать их пытался первое время, но слишком заметными фиолетово-бордовыми пятнами они расцветали на коже, что просто незамеченными остаться не могли. Донхек молчит каждый раз, когда Марк очередные допросы устраивает, и отвечает, что все хорошо: упал снова или с мальчишками соседскими игрался. А затем этой улыбкой своей снова одаривает, и весь мир на глазах становится чуточку светлее. Тогда Марка пальчиками осторожно касается гематом, будто исцелить пытается, а когда младший шипит, то отдергивает руку беспокойно и смотрит взволнованно на того, будто раны его собственные. Старший знает, что отец его бьет вновь и вновь за то, что из дома сбегает, чтобы с Марком побыть. Несмотря на побои, все равно настойчиво продолжает приходить, когда синяки уже под глазами и ссадины, покрытые засохшей кровавой коркой, тут и там. Марк поделать ничего не может и выть отчаянно хочет от этой несправедливости, от этих меток болезненных на смуглой коже, от улыбки неизменно яркой. — Марк, — мальчишка смотрит прямо старшему в глаза и, наверное, душу видит, — все в порядке. А от этих слов у него наоборот — внутри настоящий шторм бушевать начинает. Разрывающий. Терзающий. Необходимый, как дождь после долгой засухи. / Сидя у камина греющего, Донхек на плечо Марка припадает и засыпает. Посапывает мирно. В ладошке он сжал кусок хлеба недоеденного, который Марк специально стащил со стола во время обеда, чтобы накормить изголодавшегося мальчишку. На коленях его книга лежит. Та самая, которую старший подарил. В ней осталась всего пара десятков непрочитанных страниц; младший теперь может понять, что на обложке не какие-то палочки, а вполне разборчивые слова: «Мифы Древней Греции». Марк рад за мальчишку, искренне рад и даже не знает почему. Он просто, наверное, заслуживает всего самого лучшего. Зимние дни Марк не любит совсем. Холод он вообще не переносит, но Донхек подобен пламени — он костер разжигает внутри и согревает одним только своим присутствием. В Марке, будто весна расцветает каждый раз, когда Донхек рядом. Нет счастья ему, когда тот не рядом. Словно скорбящий Орфей без своей Эвридики. Донхек привязался к Марку. Неразлучен с ним. Мать Марка умерла ровно год назад, но воспоминания осколками все так же сильно режут душу. Горячими слезами мальчик воспоминания тревожит, но, обнимая теплого Хека, легче и не так страшно. Тьма отходит на второй план, уступая место дымке неплотной. Смотрит на пламя в камине: огоньки маленькие танцуют на тлеющих угольках, хороводы водят. Треск горящих дров раздается по комнате колыбелью. Марк лишь всхлипывает тихо-тихо, чтобы не побеспокоить чуткий сон. Вспоминает руки материнские теплые и мягкие-мягкие, которыми она лишь касалась его лица, и все сразу становилось не таким печальным, как по волшебству. — Марк? — сквозь сон бормочет младший и тянется ручками, чтобы обнять тело старшего. И вновь сопит. Улыбается — сны хорошие видятся. Марка приобнимает Хека тоже за плечи невесомо. Дышит беззвучно. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Легче, кажется. Все же зимние дни могут быть не такими уж и отчаянными, когда Донхек рядом. Весь этот холод и печаль скрашиваются его присутствием, его мирным сопением на плече и тихим именем старшего на устах. Иногда мерещится, словно Марк в беззаботное детство попал, когда еще не видел ни казней безжалостных, ни знал горя и обид, когда мать рядом и все так хорошо, будто в раю. — Донхек, не покидай меня никогда, пожалуйста. Ни при каких условиях, — шепчет старший мальчик, и эти слова эхом отдаются сквозь чужой сон. Если ты уйдешь, мне холодно очень станет. / Сегодня в поместье как-то непривычно холодно и тихо. Да и Донхека нигде нет. Только дождь за окном: он мелодией бессвязной доводит нервы до предела. Почему-то странное беспокойство волной накрывает Марка. Сосредоточиться он не может ни на чем. Юноша хочет отвлечься, но только сильнее что-то волнуется внутри — некий тревожный знак. Марку к Донхеку хочется — рядом спокойнее. Юноша думает, что заболел Донхек. Бывает ведь всякое. Отлежится пару деньков — и нормально все будет. Ведь он всегда приходит, несмотря ни на что. Капли дождя стекают по окну медленно. Скользят по стеклу, размывая осенний пейзаж. И холод постепенно пробирается в залы имения. Марк пальцами по стеклу проводит, оставляя отпечатки влажные. От прикосновений к ледяному стеклу палец обжигать даже начинает. Юноша картинки вырисовывает бессознательно: солнце и цветы, реку и деревья. Вспышка молнии отрезвляет немного, выводит из мира сознания, которое поглотило Марка на слишком долгое мгновение. Кажется теперь, что кончики пальцев в кровь истерты от холода, но на деле лишь раскраснелись и онемели почти. Дождь усиливается. Он сплошной стеной становится. Марк всегда думал, что ливень такой — это предзнаменование чего-то нового, чистого. Он смывает все отвратительное, давая путь живому. Но это тревожное чувство не покидает никак, сворачивает внутренности в один комок, не позволяя думать о чем-либо другом. Грех рождается в человеке почти незаметно, а затем, как змеиный яд, медленно, но верно распространяется по телу, отравляет его. Только сердца и разума достигнет — конец. Марку кажется, что его конец подходит, но вот только не чувствует он ни боли, ни отчаяния, ни морозного дыхания смерти. Только печаль тяжелым грузом нависает над ним серой тучей. «Даже самая большая тоска не длится тысячу лет», — сказал однажды Донхек. И в этих словах такая истина кроется, до которой Марк докопаться никак не мог. У младшего в тот день отец умер от рук шайки бандитов, которые накинулись на него ночью, обобрали до последней нитки и оставили умирать в одиночестве в грязном переулке. Донхек ведь, несмотря ни на что, любил его — Марка это удивляло всегда. Он восторгался, насколько же чистое и праведное сердце Донхека — обычного мальчишки. Он настоящий такой. Живой. Даже со слезами на глазах он улыбается, но слезы эти не показывает обычно — только редко очень. Марк помнит только пару раз от силы эти моменты и хранит их в каком-то особенном уголке своего сердца, где только самое ценное и важное. Хек сильный и храбрый, как маленький львенок. Он — утреннее солнце, надежду дающее. Светлый. Искренний. Запредельно близкий. Марк бродит вновь по длинным одиноким коридорам, а единственные его спутники — картины, с которых на него злобно поглядывают неизвестные люди. Когда подходит к библиотеке отца, то оттуда женский плач. Марк тормозит у самого входа в нее. Замирает на секунду, слыша надрывные мольбы. — Молю вас, помилуйте моего сына, — рыдает женщина, срывая голос. — Он ни в чем не виноват. В голосе Марк узнает мать Донхека. И внутри что-то переворачивается. По спине волна мурашек пробегается. Сердце останавливается и дышать резко становится тяжело. Воздух будто весь пропал. — Он сам сознался в том, что совершил. Теперь его ждет участь, которой не миновать, — произносит мужчина холодно, но Марк слышит нотки тяжести неземной. — Донхек мой единственный ребенок, — почти воет она, хватается за одежды мужчины. — Он единственное, что осталось у меня во всем мире. Прошу. Прошу. Прошу, — с каждым словом все тише ее голос. Он окрашивается болью и отчаянием. — Он грешен и должен поплатиться за свои грехи, — упорно отвечает отец, но голос его надламывается еле заметно. Ему говорить эти слова тяжело. Однажды ведь он любил эту женщину. По-настоящему любил. Марк ведь знает. С матерью Марка он был обручен, потому что та подходила ему по статусу, но настоящей любовью она так и не стала. Он лишь страдания ей причинял, не любил совсем, отверженным от всего мир был. А затем в один день женщина просто не выдержала. Конец. — Это я собирала травы, что настойку сварить, — стонет она. — Он взял всю вину на себя. Я виновата. Не он, — произносит нечетко, но громко сквозь всхлипы женщина. — Если кто и колдовал, то только я! А отец все еще любит. И мать Донхека любит тоже. Она ведь просто слуга — никто по сути. Не суждено им быть вместе. Никак. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. И это ломает обоих. Сейчас особенно. — Я молю вас, Святой отец, — уже почти беззвучно произносит она сквозь слезы, и эти слова острейшим лезвием по груди Марку проходятся. Женщина плачет и каждый ее всхлип громкий в черепной коробке Марка отражается эхом. Болезненно бьет по вискам осознание того, что Донхек в опасности. Смертельной опасности. Отец дверь открывает и Марка видит. У того на лице маска отчаянная, белоснежная застыла. В глазах даже слезы искрятся, но в полумраке коридора не видно. Мужчина взглядом его окидывает, хмурится, но не так, как обычно. С сочувствием что ли. — Молись за его душу, сынок. Это единственное, чем мы можем ему сейчас помочь, — произносит холодно отец и похлопывает по плечу, а Минхену кричать хочется на весь мир, чтобы до небес дошла весть эта болезненная. Крушить и ломать. Убить тех, кто посмел посягнуть на Донхека — даже отца родного, если потребуется. Не позволю никому отобрать Донхека. / Уснуть — невозможно. Плач женский терзает сознание, будто когтями скрежет по металлу. Собственное отчаяние пожирает изнутри. Слабость, беспомощность — кусают, впиваясь острыми клыками, как хищники безжалостные. Что ждет Донхека, Марку даже представить страшно. Но никак не может допустить такого исхода. Марк только вспоминает до каждой мельчайшей детали все, что происходит там в сырых серых мрачных залах темниц. — Сегодня ты поедешь со мной на допрос, — произносит будничным тоном отец, а Марк сначала и не понимает сути предложения: рука только дергается, темные капли чернил падают на бумагу, превращаясь в черные несмываемые пятна. Осознание сказанных слов приводит в испуг и шок. Сердце, кажется, в пятки уходит. Он еще никогда не присутствовал на этих «допросах», но смутно представляет, что там происходит, — несложно догадаться. — Допрос? — переспрашивает Марк, хотя точно не ослышался. Может, мерещится? — Да. Мы должны разузнать, сколько еще еретиков скрываются и подталкивают людей исповедовать ложную веру, — произносит отец и покидает комнату сына. Дверь с противным скрипом закрывается за ним, но не полностью, оставляя тонкое отверстие. Оно подобно всевидящему оку, надзирателю. Марку шестнадцать и ему тошно становится. Но не может отказаться — не имеет права. Лишь только время тянет, собирается медленно. Еще только подъезжая к каменному зданию оттуда доносятся пронзительные крики. Лишь шепчет: «Господи, помилуй», — когда очередной пронзительный вопль разносится эхом по коридорам темницы и слышится снаружи. Даже природа сегодня не милосердна: дождь моросит и слякоть противная, холод до костей пробирающий. Единственным признаком весны лишь почки кажутся, да и те маленькие совсем, немощные. Когда они заходят вовнутрь, проходя мимо стражей со взглядами безжизненными, будто у статуй, то в здании разит сыростью и кровью. А еще разлагающимися телами. Марк еле сдерживается, чтобы содержимое его желудка не выплеснулось наружу, когда запах проникает в легкие, впитывается в одежду, наполняет тело целиком и без остатка. Сколько раз он видел трупов и кровь, но привыкнуть к этому невозможно. Точно не ему. Спускаясь по одной из лестниц, грохот металла громче становится, и стоны беспомощные, как призрачные вопли, разносятся в серых станах. Марк мимо металлических решеток проходит мимо, где сначала он людей не замечает: обращает внимание только тогда, когда одна из девушек цепляется за ледяные прутья тонкими пальцами и мычит, пытаясь что-то произнести. В полумраке лица ее не видно, но руки истерзаны: в ожогах и ссадинах, шрамах от тугих веревок, а еще такие иссушенные, будто у мертвеца. Юноша отскакивает от нее, а страж, сопровождающий их, бьет по решетке ногой и смеется, надрываясь, когда почти безжизненное тело взвизгивает и вновь скрывается во мраке. Теперь Марк минует темницу за темницей, где видит в темноте истощенные изуродованные тела. Некоторые что-то бубнят тихо, кто-то плачет, кто-то молчит. Вонь стоит жуткая, будто сам мор воцарился тут, и нет надежды на что-то светлое, доброе. Ничего божественного. Марку страшно настолько впервые в жизни. Хочет сбежать, но не удастся теперь. Согрешившие теперь должны искупить свою вину, сознаться, — наверное, это правильно. Так его учили всегда, но. Но у юноши слишком много этих навязчивых «но». Это так невероятно неправильно в то же время, что внутри инеем все покрывается от холода, что воцарился тут. От ужаса, который поблескивает в помутневших глазах узников. Очередные металлические двери скрипят, и этот ужасный звук раздражает каждую клеточку тела. Иглами ледяными врезается в кожу. В этой просторной комнате наконец не полумрак — она освещена, а сквозь пару небольших окон свет неуверенными лучами пробивается, будто само солнце не хочет заглядывать вовнутрь и видеть, что происходит тут с людьми (может, все-таки бесами?). Но от того, что глазам теперь виднее, легче не становится. Взгляд Марка первым делом цепляется за стул с шипам мерзкими, покрытыми ржавчиной, старостью, застывшей кровью; затем на деревянное ложе с цепями, на металлические штыри и другие внушающие одним только видом ужас приспособления. Даже крики слышны. И не уверен теперь он, в реальности или лишь в сознании страшные звуки раздаются. Юноша оборачивается на отца, которые стоит рядом. Тот одаривает его смиренным взглядом: он пробирающий до костей своей праведностью и жестокостью. Этот ледяной холод — он поселился во всех здесь находящихся. Но только не в Марке — в нем пламя горит такое, что сжечь деревни и города может. Даже целый мир, если понадобится. В нем — жажда солнца и тепла. Жажда летней жары, прохладной речной воды на щеках. Жажда видеть улыбку одну только и еле заметные, почти невидимые, веснушки и родинки. И вновь этот скрип, убивающий ушные перепонки. И в комнату девушку заводят. Совсем юную. С короткими совсем волосами — не отличить от мальчишки совсем. Марк от силы лет четырнадцать может ей дать — не больше того. Во рту у нее кляп металлический. Он смотрит на руки и ноги ее и видит шрамы страшные, ужасающие. Смотрит той прямо в глазах, а в них — ненависть, отчаяние и первородный страх. Этим взглядом она сейчас испепелит их точно, но ничего не происходит, только слезы по щекам текут, посверкивая в призрачных лучах солнца и золотистом свете свечей. Стражи заковывают ее в металлические наручи, прикрепленные тяжелыми цепями к стене. Выдергивают кляп из ее уст, и она дышит тяжело. Даже вдохнуть не может нормально: хватает понемногу, чуть губами шевеля. — Сознайся наконец, — произносит отец резко и грубо, бесчеловечно. Громко пронзительно сквозь тишину, но в то же время тихо, будто змея шипит, предостерегая свою жертву об опасности. — Я не виновата, — почти беззвучно вылетает из ее уст. — Признай, что с восьми лет была в сожительстве с Дьяволом, пожирала сердца невинных праведных христиан и участвовала в шабашах, — продолжает отец настойчиво. Он подходит ближе к девушке, и от него холодом веет. В глаза ей прямо смотрит — молит почти о признании вины. — Тогда тебя просто сожгут на костре и все твои земные страдания прекратятся. Она молчит. Молчит долго. Священник все это время смотрит на нее выжидающе. — Я прощаю вас, — отвечает наконец она бессильно, с трудом выплевывая каждое слово. Изо рта у нее тонкой алой струйкой кровь течет. Мужчина лишь разворачивается к ней спиной и одним взглядом приказывает страже взять металлический стержень. Он в мгновение повинуется и несет его прямо к небольшому камину, скорее похожему на очаг, костер. Металл в языках пламени алым становится постепенно, а затем и вовсе горит, как солнце. У девушки на лице ужас застывает и глядит она только в пол, свесив голову. Марк, как завороженный, только стоит и не знает, что делать. Даже шевельнуться не может. — Молись, — произносит отец, будто читая мысли сына. Юноша пытается вспомнить слова, выученные настолько наизусть, что проснись даже в полночь моментально произнесет. Но не может. Они улетучились, будто и не было ничего такого. Стражником с пылающим металлом в руках подходит к ней и подносит близко-близко к ее коже орудие. Она дергается тотчас же, шипит. Вновь подносит куда-то к ребрам запредельно близко, но не касается, будто играется с ней. Она вновь изгибается, подвешенная на металлических цепях, и почти кричит, но храбро губы закусывает до крови. — Были свидетели твоих деяний, — произносит отец. Девушка отчаянным взглядом на него смотрит и готова кричать сейчас, но на исхудавшем, тощем лице, на котором скулы прорезаются острые, — ни намека на это. Только эти слезы, в которых боль всего мира. Стражник тычет ей в руку металл резко, неожиданно, и по комнате раздается крик животный. Громкий. Немилосердный. У Марка сердце останавливается. Металл оставляет алый след на коже, прожигает ее до самой плоти. Шипит, отмечая тело алыми ожогами. Таких отметин на ее теле уже множество. Есть и куда более страшные: как иглами, пронзена ее шея тут и там, тело в синяках огромных — ни одного живого места на юном теле. Все в крови и ранах. Грязь и пот. Бессердечно уничтожена она. А на устах ее вновь, как мантра: «Я прощаю вас». Марку кажется, что он с ума сходит, когда вновь вопль слышит. Все ее тело выгибается неестественно, и она кричит снова и снова. Все нереальное точно. Это лишь иллюзия, страшный сон, божественное испытание, чтобы сильнее стать. Но сколько не пытается себя в этом убедить — не получается. Он живой. Он настоящий. Он дышит. Он прямо тут и сейчас, как и эта девушка страдающая. — Сознайся же! — кричит отец, возвращая Марка в реальность, будто злится на него самого. «Хватит. Хватит. Хватит», — разрывает тишину беззвучно юноша и смотрит на все это зрелище: на отца, который как глыба льда безжизненная; стражников, которые хохочут, будто забавляются, причиняя боль; на девушку, увядающую на глазах. Больно. Больно. Больно. Невыносимо. Фигура отца, как призрак приближается к Марку. Юноша даже не понимает, что это до момента, пока слова не слышит: — Теперь ты, — как приказ. По спине мороз пробегает и в то же время холодный пот бежит по телу. — Что? — неуверенно, страшась. Отец из очага еще один металлический прут берет и Марку протягивает. Он от него жар чувствует адский. Юноша шаг назад делает, почти спотыкаясь. Ничего не остается делать, кроме как взять. Марка трясет немилосердно, плоть будто мрамором становится, немеет, и он ничего не чувствует. Только неуверенными шагами подходит ближе к подвешенной девушке и смотрит прямо ей в глаза: в них темное что-то, как пучины океана — в них ужас. Марк оборачивается на отца, который выжидающе глядит на него. Одним только взглядом говорит: «Давай же, сделай то, что должен». Стражник ухмыляется противно так, мерзко. Лицо его, как маска. — Я не хочу этого делать, — почти шепчет Марк, но слова разносятся эхом, как хор целый. Стражник смеется безумно в ответ. — Она же ведьма! Чего ее жалеть?! — его голос не менее противный, чем его лицо. Он словами, как ядом плюется. Марку этот раскаленный металл ему в глотку засунуть хочется, чтобы выжечь внутренности изнутри. Отец руки юноши прикасается, берет ее в собственную. Марк вздрагивает от неожиданности: и не поймет то ли от неестественного холода ладони, то ли от этих прикосновений родного отца, которых с детства не чувствовал. Он, как завороженный, смотрит на его бледную руку, испещренную небольшими шрамами и голубоватыми полосами вен. Отец руку поднимает его, ведет металлом вперед, ближе к обнаженному израненному телу. Он заставляет его теперь не только наблюдать, но и быть палачом самому. Тело Марка совсем не слушается, будто отключилось: раскаленный металл в считанных миллиметрах от кожи девушки — даже видно, как она краснеет от одного лишь жара. Мимолетная секунда — прожигает кожу, шипит, оставляя кровавый алый след на животе. В эти же мгновения в голове у Марка абсолютно ничего. Пустота нескончаемая. Хочет что-то почувствовать живое, но только в животе что-то скручивает, и ноги не держат. Еще секунда больше и стержень насквозь прожжет ее тонкую кожу. Марк вновь взгляд к лицу поднимает — видит Донхека. Успевает вдохнуть и замереть. Сил хватает только, чтобы руку выдернуть. Металл с грохотом падает на ледяной каменный пол. Не верит. Не может быть никак. Вновь поднимает взгляд и видит Донхека. На глазах его слезы и улыбка, как обычно. А сам измученный такой — непривычный. Бездыханный. Бледный. Израненный. Изуродованный. Его собственными руками. Руками Марка. Марк кричит, как невменяемый, закрывая лицо руками. Падает на колени и кричит. Кричит. Кричит. Громко. Громче. Этот крик пустые залы заполняет. Чуть громче — стены каменные обрушатся. «Нет, не он», — повторяет снова и снова. Картинки живописные, ужасные терзают. Алые ожоги. Кровавая плоть. Фиолетовые отметины. Уродливые шрамы. Неземная улыбка. Эфемерно, призрачно даже. Марк уже стонет, задыхается слезами. А это реальность или сон? Если сон, то поскорее бы это все прекратилось. Поскорее бы выбраться отсюда. Если реальность, то лучше умереть. / Следующие эпизоды своей жизни Марк помнит очень смутно. Только капли дождя ледяные на коже (а может, слезы) и холод, впивающийся иглами в кожу нарочито сильно, безжалостно, лишая каких-либо других эмоций. Когда наконец домой возвращается, то стены поместья вновь встречают так же неприветливо, как и всегда. Они давят своей неприглядностью и серостью. Марк по коридорам и комнатам судорожно носится в поисках Донхека. Заглядывает на кухню — там его нет; пробегает десятки длинных коридоров — тоже нет; в комнате Марка тоже нет. Нигде нет. Юноше страшно становится. Уже и кислорода никакого не хватает, чтобы бегать по лестницам. Когда поднимается на этаж выше, минуя пару коридоров и дверей таких же невзрачных, вычурных, то видит знакомую растрепанную копну волос Хека, сидящего у окна. Он с книгой в руках, как игрушечный, увлечен увлекательным чтением. Весь солнечный, озаренный светом из окна, сияет, будто статуэтка из золота. Марк дышит тяжело и успокоить сердце пытается. Смотрит, глаз не спуская, — живой, привычный Донхек. Мальчик с кожей цвета меди и россыпью веснушек и родинок. Его Донхек. Все тот же Донхек. Марку вновь кричать хочется, но сил никаких нет. Только слезы от облегчения крохотными каплями застывают в уголках глаз — их совсем мало, как и сил. Донхек на себе взгляд чужой чувствует. И дыхание такое, будто задыхается, тоже слышит. Он чувствует Марка каждым миллиметром своей кожи — когда он рядом, то будто в воздухе растворяется, как аромат весенних цветов. Отрывается от чтения и видит его, замершего. Глаза его, как стеклянные, — в них темные бушующие океаны. — Привет? — произносит он, видя Марка. Улыбается снова. Живой. Точно он. Марк как-то близко оказывается рядом и в объятиях сжимает самых крепких, а Хек с недоумением смотрит на него и по макушке гладит. Старший в плечо ему уткнулся и плачет, всхлипывает даже. Давно он не плакал. Очень. А сейчас все чувства, бурной горной рекой, прорвались сквозь преграду, и их никак не остановить. Да и не нужно. Марк своим телом чувствует чужое тепло — он правда тут, и это не сон. Страшно потерять. Невыносимо даже представить. / Марк никак допустить не может, чтобы случилось нечто ужасное с Донхеком. Нельзя, чтобы он хоть каплю мучений испытал. И он готов сделать что угодно ради этого, даже прямиком в ад отправиться. Юноша вещи в свете свечей собирает, книгу любимую донхекову берет тоже. Смотрит на ее потертую обложку, пальцами проводит в надежде почувствовать его присутствие прямо здесь и сейчас, но это лишь кожа и бумага — в ней души нет. Только слова, в которых чувства заключены. Кем-то давно придуманные сюжеты. Марк искренне не знает, как собирается провернуть это все: плана у него нет, идей тоже, только парочка самых примитивных, но главное у него есть цель — спасти Донхека. А действовать он будет больше по ситуации. Юноша даже берет кинжал, давно подаренный отцом, но сильно надеется, что пускать в дело его не придется. Острое лезвие он обматывает тканью и засовывает за пояс. Смотрит в окно на горизонт, за которым виднеются последний лучи уходящего солнца, а на иссиня-черном полотне небес уже рассыпаются жемчугом маленькие звездочки. Марк ожидает, когда последний свет скроется вдалеке, и тогда он решается идти — медлить нельзя. Нужно действовать прямо сейчас. Юноша хватает собранные вещи, накидывает плащ и устремляется по темным коридорам и лестницам к выходу. Скользит по каменным и деревянным поверхностям беззвучно, скрывается от света подальше. Он сильно надеется, что не столкнется ни с кем. На каждом углу прислушивается к звукам, будто преступник, разыскиваемый. Не слышит ничего и несется дальше, как тень. Выдыхает с облегчением лишь тогда, когда добирается до главной залы. Всего один коридор — и свобода. Больше он сюда не вернется никогда и ни под каким предлогом, даже если отец спасет его невероятным образом от смертельной казни, то лучше сам себе глотку перережет. И Донхека одного он оставить не может. Или просто сам не представляет жизни без него. Понимает это сейчас с трудом, ведь в голове сейчас совсем другое. Со своими чувствами он разберется потом. Им сейчас не время и не место. — Марк? — эхом по залу разносится, и юноша вздрагивает. Все его планы, кажется, рушатся на глазах, когда слышит отцовский голос. Марк оборачивается, и этот взгляд пронзительный на себе чувствует. Он, как острые лезвия сотен кинжалов, пронзает насквозь. — Куда ты собрался? В его голосе смиренность, но в то же время нарастающее возмущение, еле заметное, но стремительно увеличивающееся с каждым сказанным словом. В то же время в воздухе повисает напряжение такое, словно Марка сейчас раздавят, как беззащитную букашку. — Я не могу это все просто так оставить, — набираясь сил, произносит юноша в ответ. Отец молчит, а у Марка столько невысказанных слов, эмоций, накопившихся за долгие годы. Его разрывает. — Какой Бог может позволить подобному продолжаться? Какой Бог может позволить людям страдать и умирать мучительно? Если Бог создал мир, то почему наполнил страданиями жизни людей? — Люди сами создают себе испытания, дабы затем их душа попала в рай, — цедит эти слова сквозь зубы мужчина, и меж бровей у него морщинка появляется. Он подходит ближе, почти вплотную. У Марка ком в горле. — Это все вздор! — почти вскрикивает Марк. — Разве Донхек заслужил этих испытаний, а в конечном итоге смерти?! — Ему тяжело об этом говорить. Ему тяжело признавать ложным то, во что так долго верил. В то, к чему стремился всю свою сознательную жизнь. Отец берет его за руку, а у юноши голос дрожит:  — Он ведь даже не виноват! Марку больно, его трясет не от холода вовсе (от злости), а внутри шторм из эмоций, долго сдерживаемых глубоко внутри — там, где никто не сможет найти их. И вот они наконец одной волной накрывают с головой, и Марк даже рассудок теряет. — А мать заслужила смерти?! — продолжает он и вырывает ладонь из чужих, родных; и отец сразу же в лице меняется. У Марка слезы на глаза наворачиваются от несправедливости. — Ты ее сам убил. Убийца, который не смог подарить ей ни капли любви! — Она была слаба, — оправдывается отец и сам, кажется, не верит в то, что говорит. Марк хочет произнести, что и собственному сыну он любви не дарил, но молчит. Тишина режет уши. В голове слишком много всего для молчания. — Раз уж Бог такой милосердный и справедливый, почему он забирает тех, кого я люблю?! — срывается на крик Марк. Отец и слова не может сказать. Только смотрит хмуро, ведь ответа найти не может на такой, казалось бы, легкий вопрос. Но он отнюдь не легкий — он душу терзает, вскрывая давно зажившие раны. Юноша ответа ждет. Ждет слишком долго. Наверное, даже не минуту, а целые года еще с момента, когда матери не стало. И это ожидание невероятно тяжелое. Он ведь хочет верить, что ответ найдется, и тогда все станет на свои места, хотя и понимает, что ответа просто нет — его быть не может. Он не сможет отобрать у меня Донхека, как и мать десять лет назад. Никто не сможет отобрать. Пока Марк жив, пока он дышит, никто не позволит совершить что-либо ужасное с ним. Он слишком близкий и родной. Он та частичка его души, которой не хватает одинокими холодными ночами. — Тогда я не верю в такого бога, — произносит тихо Марк, пытаясь найти силы, которых так мало в последнее время. — Прости, отец. Он разворачивается и минует медленно коридор, где заветная дверь. Оборачивается напоследок, смотрит на отца, все еще стоящего посреди комнаты одиноко; а затем захлопывает двери. Отец не следует за ним. Марк правда благодарен ему только за одно — он сделал его сильнее. Юноша находит своего коня, заскакивает на него, и спешит к Донхеку. Только дождись меня, пожалуйста. / Луна и звезды своим сиянием освещают ночной мрак. Весенняя прохлада морозит. Ветер шелестит, пролетая сквозь ветки деревьев; он тишину нарушает. Ночью слышно любой звук намного громче, чем при свете дня. Можно услышать сердца удары или те слова, что глубоко зарыты внутри — они под замком обычно, но в темное время суток рвутся наружу. Ночь — время откровений; тогда лица стираются, краски сгущаются, превращаясь в черные, — только блики от луны и звезд остаются, но в них различить что-либо сложно. Ночь — время, когда говорить легче, когда слова сами по себе безрассудно вылетают из уст. Для кого-то ночи становятся роковыми, разительно изменчивыми, а для многих проходят во сне, когда сознания отправляется в свободный полет. Ночь — время любви и расставания, когда вершатся судьбы человеческие. Марк же судьбу вершит сегодня, не страшась последствий возможных. Он скачет галопом верхом на коне все скорее и скорее, чтобы успеть, чтобы не потерять. Не имеет права он упустить то, что даровано ему судьбой. Не позволит никому отобрать; расставание — это невыносимое испытание, а в особенности если оно навсегда. Будто был человек, и все прекрасно, а в следующий миг его уже и нет, будто и не было вообще никогда, — только воспоминания, напоминающие о реальности прошлого. Хотя, может, ушедшие навсегда — это лишь сон? Но Марк не хочет, чтобы Донхек был или стал сном. Он нужен ему в реальности, тут, где темно и страшно, а он единственный, кто может подарить заветный свет и тепло. Юноша мчится скорее по пыльным дорогом, и с каждой секундой все быстрее и быстрее. Нервы на пределе. Ветер треплет волосы и холодит неприятно лицо, а он вцепляется в поводья все крепче. Кажется, уже и быстрее некуда, но конь, как будто понимает и несется с большей скоростью. Марк оставляет коня неподалеку от каменной стены, привязывая к дереву. Поглаживает и произносит ему совсем тихо: «Спасибо". Тихо идет по улочкам, накинув на себя плащ. Ночью здесь тихо и пусто, только в некоторых узких закоулках пьяницы и нищие валяются. Юноша минует неприглядные улицы одну за другой, где домишки совсем одинаковые. Из трактира поблизости смех и музыка доносятся — его Марк обходит подальше; он не хочет быть замечен кем-либо, а тем более стражей. Когда пара человек из патруля проходят по улице, юноша прячется в тени закоулка, дышать перестает даже. Добирается до темницы Марк быстро. Один лишь ее вид заставляет в горле пересохнуть. Юноша выглядывает из-за угла и видит пару стражей, которые стоят прямо у самого входа — никак не пройти незамеченным. Марк, конечно, подозревал, что там обязательно будет стража, но особо не задумывался о том, как пройти мимо. У него только орден семьи на шее висит на золотой цепи и кошель с монетами. И кинжал за поясом, но его пускать в дело бессмысленно, ведь с двумя экипированными стражниками одновременно он точно не справится. Марк решает пустить все на самотек: идет храбро, бездумно сквозь ворота прямо к зданию, от которого так и веет чем-то отталкивающим. Юноша только сглатывает от того, как у него дыхание перехватывает все больше с каждым новым шагом. Но теплится у него одна мысль, что Донхек совершил бы ради него нечто подобное точно, даже не задумываясь. Марк уже не в тени — он при свете факелов капюшон накидки сбрасывает, а стража настораживается при виде приближающегося в столь позднюю пору человека. Не то чтобы Марка не знал; нет, даже наоборот — многие в городе были осведомлены о нем слишком хорошо, ведь видят ежедневно в сопровождении епископа. Стражник угрюмо смотрит, когда Марк приближается к ним. Юноша маску безразличия и уверенности пытается натянуть, когда внутри — ураган из неуверенности и страха. Вроде, выходит неплохо, потому что двое сразу меняются в лице — видят на груди знакомы орден и узнают его. — Добрый вечер, — произносит Марк, как был научен с детства и молчит, дожидаясь хоть какого-то ответа; а те смотрят с каким-то недоумением, и на лице их вот-вот ухмылка появится. Юноша сначала тормозит и начинает паниковать, ведь забыл, что обычно с ними так не обращаются совсем, а только приказы раздают. — Мне нужно допросить одного из еретиков, — произносит куда более уверенно и грубо теперь Марк. — Зачем допрашивать их так поздно? — удивляется один из них, и юноша краем глаза замечает, как тот тянется к ножнам медленно. У него сердце в пятки уходит. — Сегодня ночь, когда злые духи наиболее слабы, поэтому у пленных легче всего выбить информацию, — отвечает с максимальной уверенностью и скоростью Марк и сам понимает, что самую настоящий вздор вымолвил. Стражи снова одаривают его этим непонимающим взглядом, но один из них произносит в конечном итоге: — Ладно, — и собирается пропустить того, но другой стражник тормозит того. Он по сторонам глядит. — Почему вы без сопровождения сами такой темной ночью? Где ваш экипаж? — допытывается он, а Марк понимает, что и ответить нечего. Тогда решает, что у него последний возможный вариант остается. Он трясущимися рукам тянется к поясу, а стражи в тот же миг синхронно тянутся к ножнам, где поблескивает лезвие меча. — Возьмите, — протягивает он объемный мешочек мужчинам. Он смотрит сщурившись, видя во всем подвох, а затем протягивает ладонь, мол «давай сюда». Они берут его в руки, а он звенит — там монеты. Они развязывают, и в глазах у них что-то загорается.— Этого вам хватит, чтобы начать новую жизнь где угодно и кем угодно. У Марка сердце бьется так сильно, что те наверняка слышат. Сейчас его либо убьют прямо тут, либо схватят, и не останется у него шанса спасти Донхека. Свет факела яркий, и у Марка глаза от него слезятся. Стражники переглядываются, и Юноше страшно становится от того, какое решение они примут сейчас. — Проходите, — быстро произносит один, а у Марка от неожиданности все внутри скручивается, а затем выдыхается с облегчением. Юноша забегает вовнутрь сырых помещений, а следом за ним стражник. Но выдыхать с облегчением рано — Марк ведь знает, что ему меч могут всадить в любой момент, а про деньги никто и не узнает. И он будет истекать кровью здесь, в темных помещениях темницы где сыростью, кровью и смертью разит так сильно, что даже нос разъедает. Юноша надеется на добрую волю и на милость божью. Иногда он полагается на нее даже слишком частом и сильно. Марк обещание себе в этот момент дает, что впредь будет больше полагаться на себя. Во что бы то ни стало. Один из стражников ведет его вглубь здания с одним лишь факелом в руке. Издалека пугающие беспомощные стоны доносятся, будто призраки за ними по пятам следуют. Но Марк не привидений боится, а людей — это самые страшные монстры. Когда они проходят чуточку дальше по лабиринту темницы, там сидит еще один стражник, но совсем еще юнец: ровесник Марка, а может, и младше. Кажется, он задремал прямо на посту, оперевшись о стену. — Ну-ка вставай, щенок, — кулаком дает грубо с размаху мужчина, что тот на пол падает. Марк сам пугается от такой жестокости. У того на лице застывает недоумение, шок и боль. На по подбородку теперь у него кровь тонкой струйкой течет, а на щеке алый след от кулака. — Проведи господина к пленникам! Стражник рявкает громко, что тот сразу же с пола подскакивает. Марк уверен, что у того сейчас в ушах звенит и в голове целая каша, и больно очень, но не выдает он этих чувств. Только повинуется. Стражник улыбается как-то странно Марку, разворачивается и уходит туда, где выход. Эта улыбка неприятным осадком где-то в груди остается. — Сюда, — произносит наконец юный патрульный, когда стражник скрывает во мраке коридора. Марк отмечает, что, хотя патрульный, который теперь должен его сопровождать, и совсем юн, но лицо его совсем не такое: на нем уже отпечаталась вся жестокость жизни шрамами и болью, усталостью во взгляде. Марк бы и сам был бы таким же, не родись в семье епископа. Они вновь идут в никуда — в настоящую тьму. Только факел освещает темные помещения. Они спускаются по лестнице, а Марка не покидает ощущение, что ему вот-вот всадят под ребра кинжал; но ничего такого не происходит. Только дверь скрепит, и они входят туда, где за металлическими решетками люди томятся. Юноша старается не смотреть на почти безжизненные тела, которые оживают от света, приподнимаются, а затем вновь от бессилия падают на землю. Эти стоны болезненные насквозь прорезают, заставляют протрезветь; но больше трезвит тот факт, что вот-вот он должен где-то увидеть Донхека. Марку все же приходится смотреть на истерзанные тела за решетками, измученные, избитые, почти неживые. Он всматривается в лицо каждого, чтобы не пропустить младшего. Видит обезумевшие глаза. Видит кровь и раны глубокие. Не видит Донхека. С каждым моментом от этого дышать становится тяжелее. Взгляд Марка цепляется за копну растрепанных волос и россыпь веснушек на коже израненной. Он замирает. Смотрит и не верит почему-то глазам. Патрульный юнец останавливается ровно в тот же момент, когда и Марк. На чужое тело за решеткой свет падает, и он голову поднимает с холодного пола. Когда видит силуэты, озаренные светом факела во мраке, то произносит: — Что, уже будете вести на казнь? — усмехается и с трудом дышит. — Тогда давайте скорее. Да, точно Донхек — он даже сейчас все такой же лукавый бесстрашный мальчишка. Даже на грани смерти. Сердце делает волнительные удары. Марку прямо сейчас хочется схватить его в объятия и не отпускать долго-долго, но еще рано. Нужно для начала его отсюда вытащить, поэтому кивает стражнику, чтобы тот отворил металлическую скрипучую дверь. Он смотрит сначала неуверенно, но повинуется. На лице донхековом в это время то ли страх, то ли отчаяние. Но Марк знает, что сделает. Точно знает, поэтому, как только патрульный отворачивается, чтобы двери открыть, юноша храбрости набирается. Калитка отворяется. Стражник заходит вовнутрь, а Марк за пояс тянется. Там их ключ к свободе кроется — жестоко, но выбора другого нет. Отнять одну жизнь, чтобы спасти другую, — подобное ежедневно происходит. Только тот делает шаг, то Марк кинжал со спины прямо к глотке чужой приставляет. Лишь одно движение — они свободны. На острие лезвия он даже пульс чужой ускоряющийся чувствует. Весь мир замирает на какое-то слишком длительное мгновение. «Ну же, только проткни плоть, и готово», — умоляет себя Марк, но медлит. Не может совершить такое злодеяние, хотя ведь собирался с силами. Это же все ради Донхека, но похоже, что это оказывается сверх сил Марка. Удар. В следующий миг перед глазами все темнеет и в голове гудит. Марк равновесие теряет от удара стражника прямо по лицу. Он падает, ударяется о решетку, и внутри все переворачивается. На губах чувствует вкус металлический, а когда глаза открывает, то видит юношу, который уже стоит почти над ним. Марк рукоять кинжала пытается нащупать, но видит, что оружие его выпало и теперь в чужих руках, от которых он теперь умрет. — Я знал, что тут что-то неладное, — произносит он, а в глазах огоньки разжигаются, от которых не по себе становится. Марк назад пытается отползти, но некуда — дальше только металлические прутья решетки. Марк вскакивает на ослабших ногах. Понимает, что капюшон плаща спал, и теперь лицо его открыто Донхеку. Краем глаза он замечает его изнеможенное лицо, на котором удивление теперь, и оно живительных сил вселяет. Юнец замахивается и молниеносный удар наносит. Марк в последнюю секунду уклониться успевает от лезвия. Он только на щеке неглубокий порез оставил. Но это ничего — совсем не страшно. Куда страшнее за Донхека. Страж теперь наносит удар кулаком быстро так, что Марк даже отреагировать не успевает. Ударом под дых он весь воздух выбивает из легких. Одним толчком теперь он оказывается прижатым к решетке. С холодным металлом у горла. С жизнью на волоске. С Донхеком, который в следующий миг его смерть узрит. Почему-то так некстати Марк губы младшего вспоминает. Не представляет, как хорошо было бы поцеловать их или хотя бы на секунду прикоснуться собственными губами. Или кончиками пальцев пробежаться по коже, как пером по бумаге, немыслимо аккуратно. «Не хочу так рано», — проносится мимолетная мысль. Следующая режет изнутри, вспарывает кожу и вырывается наружу лепестками роз: «Хочу любить». Надо было сказать Донхеку, что чувствует. Нужно было не давить в себе чувства. Любить. Любить. Любить. Любит его, кажется, куда больше, чем можно себе позволить; но понимает это только сейчас, когда уже поздно, когда в следующий миг его не станет. Не станет ничего. Марк лишь расплывчатым воспоминанием из сна останется. Слишком долго эти чувства неправильные расцветали у него внутри, а Марк противился им, как последний дурак. Глупые предубеждения. Слепо верил в идеалы, которые сейчас рушатся на глазах, как карточный домик. Они пылью со старых книга разлетаются, будто и не было их никогда. Не хочет теперь Марк жертвовать своими чувствами ради последующей боли — это так несправедливо. Марк теперь понимает одно: это не чувства его неправильные, а люди, которые весь этот вздор выдумали. Он руками из последних сил держит чужие, которые намного сильнее. Вот-вот он слабости поддастся — еще секунда или две. Марк глаза закрывает, принимая неизбежную судьбу. Вдыхает резко, глубоко. Чувствует как лезвие на глотке впивается острием все глубже и глубже. Еще немного и кожу проткнет. Марк бы не был против, если бы это были донхековы руки — в таком случае бы сам позволил убить. Тогда бы вместо крови из его ран потекла чистейшая родниковая вода, а тело после смерти разлетелось бы светлячками, взмывающими к непостижимым небесам. — Прощай, — тихое произносит Марк, пока не поздно; а еще столько несказанных слов, чернильных строк на бумаге, не прочитанных, и чувств, которые кроются где-то там, куда заглянуть сложно, на самых дальних книжных полках. Юноша думает, что расставание — это как первое знакомство, но только наоборот. Вот только потом что-то непомерно сильно болит внутри. У кого-то одного точно. Донхек он ведь солнце и много его не бывает. Его недостаточно всегда: он в крови, в плоти, в сознании тонкой искрящейся пленкой. Целой жизни не хватит, чтобы понять, объяснить до каждой мельчайшей детали, что Марк чувствует при одном лишь упоминании его имени: искры перед глазами, жаркие костры, прохладные летние ночи, строчки древних манускриптов, чуткие прикосновения, нежные поцелуи, рассветы и закаты — все это Донхек. Это лишь самая малая часть всего мира, который младший составляет для него. Он нечто большее, чем просто мир или обычная человеческая жизнь — он настоящая Вселенная. Но Марку и объяснять этого бы и не потребовалось, ведь Хек с полуслова понимает. Иногда даже говорить не надо: стоит только в глаза посмотреть, словить эту улыбку, румянец на щеках, блеск кожи смуглой. Он понимает все и иногда даже то, что не нужно знать. Хек чудесный. Марку рядом с ним спокойно и тепло. Марка в реальность возвращает лезвие, впивающееся все глубже и глубже, миллиметр за миллиметром, разрезая тонкую кожу. По шее уже течет горячая струйка алой крови, а под ребрами пламя разжигается. Юноша выдыхает рвано, из последних сил сопротивляясь стальной хватке стражника. «Надеюсь, мы еще увидимся», — прощается он не вслух, но теперь точно, потому что неизбежность неотвратима. «Позволь мне стать чем-то большим, чем просто сном». Марк слышит приглушенный звук, а затем боли не чувствует. Больше не чувствует чужой хватки на своем теле. Когда решается глаза открыть, то видит, как алыми струйками бежит кровь по лбу стражника, в его глазах в последний невыразимый ужас и шок. Тот падает безжизненно на пол, а следом и кинжал, которым пытался убить. Марк Донхека перед собой видит с окровавленным камнем в трясущихся руках. Он дышит тяжело и смотрит на старшего, не знает, что сделал и почему, как и зачем. Просто к нему в руки валится без сил. Он прижимается к груди его ближе и ближе, будто не верит, что тот жив и невредим. — Рано прощаешься, идиот, — выдыхает с нервозной смешинкой Донхек ему в шею, поднимая взгляд. Марку не верится, что это происходит в действительности. Вроде и кинжала у самой глотки нет, но дышать все так же тяжело. Тяжело смотреть в эти глаза, с которых в любой момент слезинки готовы сорваться; тяжело смотреть на губы, на которых улыбка печальная застыла; тяжело видеть раны и гематомы, расцветающие на бронзовой коже; тяжело слышать этот измученный голос. — Я ведь и потерять тебя мог. И слова эти до дрожи пробирают, но приятной: это не холод совсем — это растекающееся по телу тепло. — Ты слишком много сказок с рыцарями начитался, — бормочет он, а Марку смеяться хочется, ведь в итоге Донхек тем самым героем стал. Младший отлично бы в доспехах смотрелся, думается Марку. Юноша лишь краем глаза видит, как на полу бездыханное тело валяется, а вокруг кровавое пятно разрастается, а потому Марк задерживаться тут больше не может. Он отпускает из объятий Донхека и медленно к телу подходит. Тянется медленно к телу, чтобы связку ключей взять, и с каждым сантиметром сердце все тише удары делает. Срывает ключи с пояса, а тогда, понимая, что теперь они точно в безопасности (по крайней мере, сейчас), вздыхает с облегчением. Старший оковы снимает с рук Хека: на их месте алые пятная. Марк по ним пальцами пробегается, а младший вздрагивает то ли от боли, то ли от чуткости. — Пошли скорее, — тянет он Донхека из темного пространства, а у того точенные пальцы старшего шрамы на коже оставляют. Они невидимые, но болят так сильно, что сдерживать эмоции тяжело. Эти раны глубже, чем оковы, — они сквозь плоть прорезаются, кровоточат сиропом. Донхеку хочется стереть следы от его прикосновений: они покалывают, жгутся, они такие нужные. Они Хека слабым делают. Они идут по коридорам, вновь эти глаза на иссохшихся лицах смотрят на них из темноты. Марку не по себе от этих пронзительных взглядов. Его паника накрывает. Вдруг там уже тревогу подняли? Как они выберутся? Но старается не думать о худшем варианте — они уже почти бегут, минуя один за другим одинаковые тюремные коридоры и комнаты. Ощущение донхековой руки в собственной уверенности и сил придает. Чувство безопасности поселяется сияющим огоньком. Когда Марк к выходу подходит, то отдает свой плащ Донхеку. Он накидывает его на себя, а старший вслушивается, выглядывает. — Кажется, никого, — юноша берет чужую ладонь, на которой капельки крови засохшей. Он сжимает ее крепко, смотрит в глаза и несколько секунд что-то сказать хочет, но каждый раз лишь рот приоткрывает, но звук не выходит. Тогда только уголки его губ приподнимаются в досадной улыбке, а Донхек смотрит недоверчиво. — Не отпускай, ладно? Младший кивает, и они тут же выбегают из здания. Хек даже не понимает, как быстро мимо него проносятся картинки. Вокруг никого, но они бегут, не оборачиваясь, не разрывая рук. Слышат чей-то крик и бегут еще быстрее. Всего за несколько секунд скрываются в темных переулках, куда свет не забирается вообще. Они смогли. Они это сделали. Марк отдышаться пытается, а Хек смеется тихо, как ребенок, совершивший шалость. А затем рот ладонью прикрывает, чтобы никто не слышал. Марк даже сейчас, в полной темноте, видит, чувствует его всем своим существом. Донхек понимает, что они все еще крепкой хваткой держатся ладонями друг за друга. Но вот не спешит совсем разрывать их пальцы. Марк, похоже, тоже замечает. Смотрит на сплетенные руки и румянцем покрывается до самых кончиков ушей и взгляд пытается отвести — в этом младший уверен даже в темноте, когда не видит ничего. Он знает старшего слишком хорошо. Иногда даже настолько, что предсказать его действия может. Хеку каждый раз смеяться хочется от этой нелепости старшего. Такой он только с ним. На ведь для виду только такой холодный и немного отрешенный, а рядом с ним — ребенок. — Я подумал, что ты захочешь это вернуть, наверное, — протягивает Марк в руки младшему что-то сверкающее даже в полутьме. Донхек берет в руки прохладный металл и узнает в нем подаренный старшим медальон. Даже удивляется, потому что думал, что больше никогда не увидит. — Ты носил его все время, и я- — Спасибо, — отвечает он, когда старший в словах теряется, слишком долго и неуверенно их тянет. Звуки во мраке теряются тихими отголосками далеких звезд, пылающих на небосводе. В руках Донхека — солнце, подаренное Марком. Младший инициативу хочет в свои руки взять, но не решается. Только приближается как-то близко-близко, что старший его дыхание на коже чувствует летним ветерком. Оно щекочет небольшие обнаженные участки кожи на шее и возле уха; заставляет губу закусить нервно и ждать непонятно чего. Просто ждать. Хоть целую вечность. Вечность — это ведь не так долго и не так страшно, как кажется. По крайней мере с Хеком. Вечность ведь как огромная бездонная пропасть, в которую летишь бесконечно долго. А когда за руку родную держишься, то будто в вечный сон впадаешь. И так спокойно. — Не за что, — отвечает с запозданием Марк почти на ухо младшему, безуспешно пытаясь скрыть довольную улыбку и румянец, которым покрылась его светлая кожа. Хек отстраняется и, кажется, хихикает, но старший слишком поглощен своими мыслями. Юноша медальон надевает, а Марк из-за угла вновь выглядывает, как ворошка или разбойник (хотя теперь действительно преступник). Ни стражников, ни горожан нет, поэтому им нужно идти, пока еще ночь скрывает их от ненужных глаз. Донхек и без слов это понимает тоже, поэтому уже ждет позади старшего, когда можно рвануть отсюда и навсегда убраться из ненавистного места. — Пошли, — произносит юноша, и они, скрываясь во мраке, быстро пробегают по одиноким улочкам, где еще изредка кто-то ходит. Младший каждый раз от звуков вздрагивает — боится, что вот-вот что-то не так пойдет. Но каждый раз, когда Марк взгляд на него бросает родной и успокаивающий, то становится безопаснее, даже если бы кругом было целое войско, готовое в любой момент их разорвать на мелкие кусочки. Но никакой армии нет. Только волнение в груди и трясущиеся слегка руки от нервозности и слабости. Донхеку сейчас больше всего на свете хочется просто прильнуть к Марку, почувствовать его каждый миллиметр кожи на своей и уснуть сладким сном. А проснуться тогда, когда весь мир станет чуточку добрее. Он не хочет жить в этом мире совсем, но ради старшего остаться готов. С ним проще, чем со всем иным миром. Он — маленькая деталь, заполняющая пустоту в его механизме. Самая маленькая, но самая важная, без которой он бы функционировать никогда не смог. Да и смысла не было бы. В чем смысл мира без Марка? На этом вопросе себя юноша ловит слишком часто. И при свете яркого солнца, и при призрачном сиянии молодого месяца и одиноких звезд. «Марк, что такое «влюбиться»?», — по стенкам черепной коробки эхом отдается давний вопрос. Следом возникает знакомый голос, до жути родной и, наверное, заученный наизусть: «В книгах написано, что это, будто в пропасть падать, но приятно и не страшно совсем. Это, как дружить, но еще крепче». Будь Марк Персефоной, то Донхек окутался бы в темные одеяния и вечно бесцельно бродил по земле в надежде вновь увидеть его. Будь Марк Эвридикой, то Донхек, несмотря ни на что бы спустился в подземное царство — туда, где мертвые обитают. Будь Марк даже лишь иллюзией, вымыслом, написанным изящным почерком на тончайшей бумаге, то он бы нашел его непременно. Изваял бы из глины и отдал частичку собственной души и сердца. Весь мир бы в итоге подарил. Прохладный лунный свет озаряет городок, который Донхек покидает. Он оборачивается и, наверное, прощается. Нет, жалеть он не будет ни о чем и ни о ком: лишь иногда о матери будет вспоминать, но его тут ничего не держит. Ведь Марка тут тоже ничего не держит. Младшего поток воспоминаний настигает, но он тут же пытается отбросить эти мысли, которые совсем уж не к месту. Он вместе с Марком добегает до деревьев, где к одному из самых старых и высоких привязан конь. Тот смиренно ждет своего хозяина. Марк подсаживает младшего на животное (тот почти падает), а следом и сам заскакивает. — Держись крепче, — произносит он сквозь какую-то нервозную ухмылку, и Хек в тот же миг обхватывает Марка крепко-крепко со спины, прижимаясь близко-близко. В следующий момент они уже несутся вдоль дороги вдаль. Деревья мимо проносятся одной сплошной размытой картиной от скорости. Донхек крепче вжимается в старшего всем своим телом. Запредельно близко. Он так близко совсем не от того, что страшно, а потому что хочется почувствовать его. Хочется слышать каждый вздох где-то там, под ребрами. Хочется сильно. Донхек прислушивается к мелодии ночи: звуку ветерка, искрящимся звездам, бьющемуся так громко сердцу Марка. И он готов поклясться, что это самая прекрасная музыка, которую он когда-либо слышал. Скакун несет их вперед и вперед, все дальше от родных мест. Тут уже все незнакомое. Марку кажется, что дышать тут на самую малую долю легче. Свободнее что ли. Он поводья тянет, и конь тормозит плавно. Донхек разжимать хватку не собирается вовсе даже сейчас. Марк ладони донхековы в свои руки берет, сжимает их так трепетно, поглаживает большим пальцем выпирающие сквозь кожу костяшки. — Нас найдут? — задает скорее риторический вопрос младший. Его слова тихим ручьем текут. — Возможно, — отвечает старший. В его голосе хрипотца поселилась — он совсем не такой, как у Донхека, но тот в нем нежность и спокойствие находит. — И что дальше? — Хек ответ точно знает, но хочет услышать. — Нас убьют. Младший чужую ладонь в замок берет, связывая собственные пальцы с чужими. Они обжигают. — Какие тогда у нас планы, если все же не найдут? — выдыхает в шею старшему Хек. — Мы сбежим отсюда. Как можно дальше. Так далеко, что никто и никогда не сможет нас найти или даже узнать. Найдем место, где спокойно и безопасно, — немыслимые вещи Марк говорит, но младший в эту мечту по-настоящему влюбляется с каждым словом все больше, — Веришь? — Верю, — шепчет он в ответ. И ведь правда верит искренне — с Марком иначе нельзя. С ним весь иной мир отходит на второй план. Он — главное небесное светило. Он — солнце и луна. Он — звезды. Он — все, что ему так бесцельно нужно. За него он хватается жадно, как за самый сладкий и чудесный сон, в котором все так замечательно и прекрасно, что даже просыпаться не хочется. Если отпустит, то в душе какая-то пустота вселенских масштабов разрастется и поглотит изнутри. С холма, где они остановились, открывается завораживающий вид на долину, окутанную белоснежным светом ночных светил. Хек валится прямо на траву, покрытую прохладными каплями росы, щекочущими оголенные участки кожи: запястья, ладони, щеки. Она, как самая уютная и родная постель в мире, берет в свои объятия. Младший смотрит туда, где мириады звезд сияют на темном полотне. Может, одна из них — это он сам, а другая — Марк. Недостижимо далекие точки света — Донхек к ним руки тянет, но дотянуться никак не может — на рост свой скидывает эту проблему. Хотя абсолютно точно знает, что роста и сотен, и даже тысяч человек все равно не хватит. Даже близко. Марку так жизненно необходимо чувствовать присутствие Хека рядом, что иной раз кислорода не хватает без него. Он присаживается рядом с развалившимся на траве телом и вздыхает тяжело, выпуская наружу накопившиеся переживания и искры нежности, колющие в груди неприятно-приятно. Хек вздрагивает немного, как от огня, когда самые кончики их пальцев случайно соприкасаются, и целая Вселенная взрывается яркими красками. У Донхека перед глазами теперь не звездное небо, а лицо Марка. И сообразить он долгие секунды не может, в реальности ли это все происходит или он уже спит. Только почувствовав горячее дыхание на своей коже, немного понимает, что все же не сон. Ему впервые хочется скрыться от взгляда старшего. Дышать даже почти перестает — только смотрит в ответ в эти глаза, где звезд не меньше, чем на темно-синем полотне ночи. Наверное, даже больше. И одна из них Донхек — самая яркая, путеводная звезда. — Марк? — на издыхании, так трепетно, будто молитву перед сном читает. — Могу я в тебя влюбиться? Вопрос застывает в воздухе чем-то эфемерным, до жути приторно-сладким, но в то же время горьким. Он заставляет время то нестись слишком быстро и мимолетно, то и вовсе застыть. Разжигает костры и леденит что-то глубоко в душе. Солнце и Луна местами меняются. Не может ведь быть все так просто и легко. Никак вообще. Донхек целую тираду таких необходимых, давно подготовленных и тысячу раз отрепетированных в голове слов выдать готов, но Марк опережает совсем простым, но выбивающим весь воздух из легких: — Я люблю тебя, — и время тормозит свой ход. Хек расплакаться и закричать готов от всех этих странных слов и чувств, что душу ему крошат и сознание разрушают. Но никак не удается. Даже дышать и то тяжело. И пускай луна и звезды свидетели этим словам и чувствам. — Я люблю тебя. Марк повторяет эти слова необычайно тихо и нежно с паузами длинными, будто сам себя убеждает, будто сам не верит в то, что говорит. Ночь — это время откровений. Время, когда душа отправляется в свободный полет, выпуская наружу те чувства, что давно были спрятаны. Да, Марк абсолютно точно уверен в том, что говорит. Эти слова щекочут рассудок, отдают жаром по всему телу — они вырываются песней в мир. Марк грешником ради Донхека готов стать. — Я не знаю, что такое любовь, — Марк донхековы пряди с лица убирает, чтобы в глаза заглянуть и увидеть в них привычные искорки — звезды. — Но мне кажется, что любовь — это ты. «Прекрати сейчас же ломать меня!», — хочет кричать Хек, но вместо этого только молчит, пытаясь всю предоставленную за последние несколько секунд информацию переварить; каждое слово на вкус распробовать и попытаться понять, что же так сильно просится на волю изнутри. «Любовь — это ты», — звучит переливистыми тонами красок в голове донхековой. Привычным голосом Марка. Родным. С легкой хрипотцой и ноткой детского задора. — Ты безрассудный идиот, Марк, — произносит полушепотом младший. — Я знаю. Донхек улыбку свою яркую вновь выдает, заставляя бабочки у Марка в животе порхать. Он еще ближе склоняется над младшим, и теперь тот сам чувствует, как лицо краской наливается и горит. Лишь несколько сантиметром разделяют их лица друг от друга. Хек пытается сфокусировать свой взгляд хоть на чем-то: пробегается быстро по губам, острому контуру челюсти, скулам, останавливается у глаз на секунду. Бесполезно пытается утихомирить то, что внутри творится, прикрывая глаза. Он на коже своей чужие пальцы чувствует. Они скользят вдоль щеки к подбородку невесомо почти, оставляя только жгучий след. Донхека потряхивает от этой близости, которая по-особенному другая сейчас. Марк лишний раз прикоснуться боится, будто на святыню посягнуть не может. Чувства натягиваются тончайшей струной с каждой секундой все сильнее и сильнее. Она надорвется вот-вот с ошеломительным звоном. — Можно? — звучит тихий вопрос старшего. Хек кивает, сам не зная, что разрешает. Да и нет дела до этого: он готов позволить Марку делать с собой что угодно. Любить? Да хоть всю жизнь и больше. Убить? Если кинжалом проткнет плоть или придушит — ничего страшного. Но этого не происходит ни через секунду, ни через две. Только горячее дыхание обжигает кожу вновь и вновь. И Марк в следующий момент просто целует легко — затем остается лишь призрачный след от прикосновения его губ. Мимолетный, совсем невинный поцелуй. Донхек следом тянется за следующим и сам впивается в губы старшего ненасытно: сначала тычется в них совсем неловко, будто примеряясь, несколько раз мажет по коже влажно, а затем целует жадно, но в то же время очень чутко. Не может сдержать свое желание и дышать становится уже тяжело, но слишком тепло и так невозможно нужно. Будто все темное отходит на второстепенный план. Марк пальцами скользит по коже его: вдоль точенных скул, шее, по ключицам проводит дрожащими прикосновениями. Там нащупывает цепочку с медальоном — чуточку спокойнее на душе становится. Чувствует под тонкой кожей жар тысячи костров. Он несравним ни с чем доселе известным. Пламя это совсем не невинное — оно греховное, будто из самого ада. Но заманчивое, совращающее своими ожогами. Это пламя смогло бы освятить все грехи Марка. Сгорел бы дотла вместе с любовью, которую он так жадно желает получить от Хека. Ее так мало. Недостаточно совсем. Воздуха не остается уже совсем. Задыхается. Марк хватается за Хека крепче, разрывая поцелуй. Дышит тяжело, но единственный кислород — Донхек. Лишь только он дает сил жить. К удивлению Марка, небеса не разверзлись, и мир не разрушился от этого поцелуя. Только внутри вспышки, взрывы, клинки — целая война; солнечный день, прохладная вода в ручье, золотистые волосы и россыпи родинок. Там нежность и боль. Там любовь запретная поселилась, опасно даже думать о которой. Любовь в принципе опасна — о нее порезаться можно сильнее, чем о самое острое лезвие меча, а их сценарий — острие копья, которое плоть пронзает легко, поражая насмерть. Донхек хватает застывшего над ним Марка за плечо, и тот валится прямо на грудь младшему. Юноша чувствует тяжелые удары сердца и смешок обычный его. Чувствует живительную влагу росы на кончиках пальцев и на собственных губах. Он чувствует все так обостренно ярко, будто долгие годы все эмоции были под замком, а теперь разом вырвались наружу. Хек плащом укрывает старшего, чтобы тот не замерз. Думает о его губах на своих, а затем прикасается к ним пальцами, до сих пор не веря в происходящее: в этот побег, признание спонтанное и поцелуй, не менее сумбурный. Донхек чувствует себя дураком, потому что только сейчас понимает эти странные чувства, что жуткой ношей у него в груди томились. — Это ведь не сон? — Если сон, — произносит Марк, — то лучше умереть, чем проснуться без тебя. Он эти слова искренне говорит. Донхек каждой жилкой чувствует его теперь. Юноша каждой секундной все больше влюбляется в это звездное небо над ними, в темноволосую макушку и в низкий голос с хрипотцой. Если бы только можно было остаться здесь и сейчас навсегда, то Хек бы с радостью так и сделал. Так же спокойно, как сейчас, ему еще никогда не было, несмотря даже на непредопределенность их дальнейшей судьбы и сложности, которые однозначно будут и не раз. Они такой мелочью кажутся по сравнению с тем, что младший чувствует к Марку. Если бы только это словами можно было описать — невозможно. Хек тысячи листов бумаги истратил — все равно не получалось — лишь отрывки фраз несуразные чернилами растекались, в которых и толики накопившихся чувств не было. — Марк? — М? — сквозь полусон тянет старший. — Я тоже тебя люблю, — произносит Хек, целуя того в макушку заботливо, еле прикасаясь губами, на которых еще присутствие Марка осталось. Донхек уже потерялся в рамках правильного-неправильного. Все эти запреты — они ведь совсем неверные. Как можно сердцу приказать не любить и весь этот спектр эмоций не чувствовать? Юноша представить не может, как заглушить внутренний вой. Этот беспомощный вопль, который с годами набирал силу, а сейчас исчез и стал тихим, беззвучным выдохом. Хек пальцам в волосах Марка угольно-черных зарывается, гладит по макушке, перебирая пряди. Кажется, что тот от прикосновений замурчит в любой момент, как бродячий кот, лишенный долгие годы ласки и дома. «Мой дом там, где ты», — произносит про себя младший. Марк никогда не думал, что совершит так много всего за одну ночь: покинет родной дом и семью, почти умрет от собственного кинжала, спасет Донхека, поцелует его, а затем будет лежать прямо под звездами рядом с ним, — все это чем-то немыслимым кажется. Как будто история из какой-то книжки, коих сотни в библиотеках. Она совсем примитивная и навряд ли обретет заветный счастливый конец, но ведь надежда умирает последней, так ведь? А у Марка она по-особенному живучая. Она птицей к самым небесам несется: туда, где солнце, звезды и луна — к самым незыблемым вершинам. Прорвется сквозь облака и тучи, устремляясь к бесконечности, даже если сгорит, воском расплавится и падет на землю пеплом. Затем все равно фениксом воскреснет и вспорхнет вновь еще выше и сильнее. Хек сопит мирно во сне, а Марк любуется этой беззащитной чистотой, праведностью, святыней, на которую он посмел посягнуть: подрагивающими веками, ровно вздымающейся грудью, влажными губами, родинками на бронзовой коже. «Солнце», — одними лишь губами беззвучно произносит он, стараясь чуткий сон не потревожить; сжимает его ладонь в своей аккуратно, но крепко так, чтобы наверняка, и придвигается ближе к телу его, чтобы даже миллиметры были ничтожно малым расстоянием. Даже если Марк кровью в венах донхековых станет, то все равно запредельно большое расстояние будет. Он сгореть готов от жара его солнца, его единственной надежды и силы. И не пожалеет об этом ни разу. Донхек — та самая жажда к жизни, воля продолжать бороться. Он смерть и воскрешение. Он путеводная звезда самой темной ночью, когда холодно и страшно. Лесной пожар посреди лютой, морозной зимы. Лучик света. Донхек — лето. Донхек — дом. Донхек — солнце. Донхек. Донхек. Донхек. В легких. В сознании. В крови. В воздухе. Во всем окружающем. Он нитью протянут сквозь пространство и привязан накрепко к Марку. И сколько бы эта нить не путалась, все равно они в конечном итоге неминуемо сойдутся вместе в одной точке. В предрассветной дымке солнце встает, знаменуя новый день. Небо окрашивается в золотисто-розовые, персиковые и сиреневые оттенки, а у Марка в душе цветы расцветают такой же палитры. Если бы только он был художником, то смог бы нарисовать все эти растения, не дающие спокойной дышать; зарисовал бы Донхека в этот момент у него под боком, а затем еще раз и еще раз, до бесконечности; смог бы по четким воспоминаниям нарисовать моменты из прошлого. Изящными мазками краски останутся картины на полотнах, как в коридорах родного поместья. Но только они не будут столь мрачными — в них жизнь будет ключом бить. Марк наслаждается этими секундами спокойствия, обнимая Донхека, вдыхая его запах, чувствуя его близость и нежность. В глазах слезы стоят от того, насколько спать уже хочется (или же от чувств — Марк предпочитает первый вариант). Нужно дать слабину, уснуть, но слишком страшно: что если во сне они расстанутся, а в реальности вновь не встретятся? Или уснув здесь и сейчас, он проснется в другом мире, где Донхек — лишь призрачный образ из детских снов? Прикрывая веки, все равно мерещится улыбка, от которой жить хочется, и тепло, разливающееся по телу, чувствуется. Марк не знает, что будет дальше: будущее смутными картинками видится. Он представить даже не может, как им предстоит выживать в этом мире. Но они найдут выход — это точно. Найдут ту ниточку, за которую можно зацепиться, а затем связать уже целый канат, способный выдержать их двоих. А затем все как-то само по себе пойдет — по бурному течению реки Судьбы. Марк ни в чем не уверен — даже в том, реально ли все, ныне происходящее; но знает точно только одно — они не расстанутся отныне ни за что. Ни при каких условиях. Никогда. Навсегда.