Романс о корнете и бравом гусаре

Счастливый юноша, ты всем меня пленил: Душою гордою и пылкой и незлобной, И первой младости красой женоподобной. А. С. Пушкин

*** Нет Шурочки в семнадцать лет пригоже: тонкие брови, щечки — маков цвет, бела как снег и бархатиста кожа… Стройна фигура — зависть всем окрест! Одно выходит как-то скверно (хоть и не плохо откровенно) — мужчине в этом проку нет. Зато соседским баловницам, того же возраста девицам, чуть свет уж развлеченье есть. — Сюда — шиньон! — А здесь румяна! — И вот для полного наряда из ситца платье!.. О, charmant! — Глупее не бывал с тех пор, когда нагим гулял по саду. Мне было три! Какой позор… Едва Азаров ужаснулся, от отраженья отвернулся, как дверь чуть не сошла с петель: гусар наглющий, моложавый ожёг девиц голодным взглядом. Он был высок, сложен отлично, усы торчали неприлично и у соседок в тот же миг пропал дар речи. Шура сник. Ему таким солдатом бравым не стать уж… Право, даже треклятые усы на его моське не росли! — Вы кто и что вы здесь забыли? Гусар шагнул — девицы отступили. — Какой пейзаж! Должно быть, я в раю! — Послушайте, я с вами говорю! — А вы, сударыня, тут не шумите, и обо мне хозяину доложите. — Племянницей ему я прихожусь. Что вам за дело здесь? — Женюсь! Какой нелепый казус, боже мой! На днях гостила здесь его кузина, и разговоров столько было о платьях, куклах, всяких женских штучках… и о женитьбе, что довела уже до ручки. Жених ее в тот раз не объявился, и Александра в горести в столицу развеяться умчалась к тетке в гости. …Дальнейшего бы не случилось вовсе, коль молодые свиделись бы ранее, но лицезреть друг друга им не дали. Ведь дядюшка все сделал по-старинке: сестра посватана была аж с малолетства и все нажитое кокетство плескалось в ней, как сливки в крынке. И вот Азаров банк сорвал — хотя такого и не ожидал. — Так это вы, какая радость! Мы вас совсем уже заждались… Девицы прыснули, а Шура, не растерявшись ни на миг, под белы руки ухажера отправил в сад. — Хочу пикник! И чтобы музыка играла, и танцы, пляски до упаду… О, mon cheri! Чего же боле тянуть со свадьбой? Может в поле… — Постойте, — Ржевский вырвал руку и сделал шаг от этой куклы. — Мне б с вашим дядей для начала все обсудить. Чтоб не было, кхм-кхм, скандала. Что же до поля — с делом этим не заржавею. Я чудный стог там заприметил. Азаров прикусил губу. Каков пошляк: и «с делом этим», и даже стог он заприметил! А ну как юбку задерет и кое-что не то найдет?! Вспотевши от таких фантазий, он подхватил подол у платья и бросился бежать: — Сегодня жду вас ровно в пять на бале карнавальном нашем! Коли признаете в костюме — буду вашей! Вот это будет шапито! Азаров скинул платье и умыл лицо. Поручику придется попотеть, чтоб в Шурочке невесту разглядеть! Кузина будет в ярости де факто. Пока все получается так гладко, что лишь за дядей надо присмотреть: как бы от этих маскарадов старый не омрачил сюрприз похоронами… *** Вот бал — мир музыки, веселья, тайн и затаенных девичих желаний, и первых «да», волнительных признаний… Как это скучно все! Но где ж поручик? Стойте, с кем он там за пальмой?! — Поручик Ржевский? Честь имею!.. — А я уж этого злодея… Уйди, корнет, я разговор имею с женою будущей… — Мешать не смею, но с нареченной вашей я знаком, а с дамой этой вижусь я впервые. — Вы конкурент? — Окститесь, брат ей! — Тогда знакомству очень рад я! Плутовка навела тут водевиля, ношусь по следу с самого утра. Молю, скажи: ну, кто твоя кузина?! — В пари вмешаться был бы рад, но я морально не имею права… А, может, выпьем? — Дьявол, да! Ну, лей еще… Краев не видишь? Так ты Азаров? — Шурой кличут. — А лет тебе, наверное, шестнадцать? — Мне восемнадцатый пошел! — Нашел, чем похваляться! Вот женщины!.. Вино!.. Дуэли, драки, карты, деньги… А, впрочем, деньги — чушь. Сейчас коня б, да шашку, ногу в стремя… Подальше от жеманниц и кликуш. И Ржевский мрачно зал окинул взглядом. А Шура, внезапно опьяневший рядом с поручиком, тот час решил — гусаром стать, вот он, предел мечтаний! Сию идею он озвучить поспешил. Поручик усмехнулся: — Парень, идти тебе сначала адъютантом, а после год кавалергардом, и если не остынет пыл после муштры российских армий, — возьму тебя. Да! Отрасти усы! Залился Шура краской, а поручик, оправив залихватский ус, прелестницы младой в шелковой маске поймал уж взгляд и встал на новый курс. «Как он сказал? Коня б, да ногу в стремя… И кожа на ветру как тонкий лед! Ах, если б можно было время на годы отмотать вперед. Но нет, в гусары не берут — безусых, тонких словно прут. И даже если всё моё стремленье — вслед за поручиком нестись в пылу сраженья, командам следовать, приказы исполнять, что Ржевскому с меня? Вот если б девкой уродился я…» И Шуру тут же осенило. «Позволь, милейшая кузина, на часик одолжить тебя, и весь твой образ дивный! Как славно, что у дяди разболелась голова, и в платье не увидит он меня» А Ржевский пьян уже заметно; девица в маске от него пытается отбиться тщетно, ну а гусар хрипит «ещё!» и лобызает ей плечо. — Ах, вот как, значит, вы решили! — Подкрался Шура со спины. Он снова в платье, веер с силой сжимает в маленькой руке. — Женитьбы день еще не огласили, а вы мне изменяете уже! — Au contraire! Весь день алкал быть рядом с вами… — И в декольте всех встречных дам искать меня не уставали? Гусар вздохнул: — Я грешен, правда. Молю, харита!.. — Александра. Зовите так меня и впредь не вздумайте на дам глазеть. … Слово за слово, взгляд за взглядом — нетерпеливым, жарким, жадным… Ладонь по талии скользит, сквозь ткань почти что обжигая. — Поручик, — Шура говорит, — Оставьте, я сейчас хмельная… Нет, что вы… Право… Ай! Щекотно! Как можно, нас увидит кто-то!.. Усы за ушком слух щекотят, а по спине мурашки бродят. Ух, Ржевский знает в этом толк… Едва опять оркестр смолк, они минутку улучили и в сад сбежали, где под ивой смогли вдали от шумных толп отдаться поцелуям страстным… Азаров понимал прекрасно: обману долго не прожить и близок час, когда судить себя он будет не напрасно. Но в миг такой внезапной страсти, когда поручик шепчет бред — любовный и весьма опасный, нет сил ответить «нет» и горестно во всем сознаться… …Одним лишь каменным амурам, что на сей грех взирали хмуро, известно было фарса завершенье… Но у Судьбы свое на все решенье. В ночи рожок трубит и под дробленый стук копыт в поместие гонец влетает. — Над Родиной гроза витает! Гусары, воины, уланы, теперь не след утехам предаваться — у императора на вас другие планы, нам с Бонапартом надо разобраться! — Прощай, харита Александра! Труба зовет поднять штандарты и гнать от Родины врага… — Но мы увидимся когда? Но Ржевский, не сказав ни слова, сел на коня и ускакал. У Шуры от пережитого кружилась сильно голова. В раз опустел просторный зал; оставив сплетни и жеманство со всех сторон: «Война! Война!» — шептались женщины с опаской. Забыв на миг про свое платье, соседку Шура повстречал: — Что за наряд! A la madame! — Мадмуазель. Если возможно, забудь, что видела меня. Сейчас мне дядю нужно срочно… — Он с графом Нуриным вон там. Но твой костюм неподходящий… Но, подхватив подол шуршащий, Азаров к дяде поспешил. — …Нет, у французов нету сил с российской армией тягаться. — Граф, кто-то нынче говорил — войны не стоит опасаться… Не вы ли тратили свой пыл, надежду ложью в нас вселяя? — Как можно, боже, mon ami… — Простите, граф, перебиваю. Вы адъютанта в штаб искали. — Сударыня, я не имею… Pardon, Азаров, это вы?! — О, мальчик мой, что за идея!.. — Спокойно, дядя! Нурин, вы — за службу правдою Отчизне сулили деньги и чины. — От слов своих не отрекаюсь, но возраст ваш и ваш наряд… — Я за племянника ручаюсь: служить России будет рад. А юность — это не порок… Других за ним не замечали. С улыбкой дядюшка умолк, на платье взгляд свой обращая. — Сдаюсь под натиском таким! Теперь сей агнец должный вид принять, надеюсь, поспешит? Что же, Азаров, жду вас в штабе — умытым, свежим и лихим! *** И в ту же ночь все завертелось и понеслось, зашорив взгляд: погонь, сражений, артиллерий кровавый грохот, шум огня; и все смешалось: люди, кони… Победы, горечь, ордена. И как осенняя пора сменилась лютою зимою, как сожжена была Москва и Бородинское раздолье могилой братской на века осталось вехою в истории — так из мальчишки, возмужав, Азаров сделался героем. Пропал смешливый юный взгляд и губы вытянулись в струнку, но как и прежде солнцу рад, морозцу, пуншу, дружбе, шуткам. С депешей срочною корнет в лес к партизанам поспешает: Давыд Васильев эскадрон свой под Смоленском укрывает. Все знают подвиги Давыда, и как француз от них бежит — с такою прытью только ветер по полю гладкому летит. Гусарам что сарай, что хата — все для жилья сгодится им, была бы только лошадь рядом, бурдюк вина и пол не гнил. А где упасть? Да хоть в соломе! Чем не перина, ну, скажи?.. — Эй, кто такой? — Приказ Де-Толли спешу Васильеву вручить. — Опять приказ! Да что такое… — Одни мы выиграем войну. — Слезай с коня, Давыд в дозоре. — Я ждать так долго не могу! — Ну, вон поручику отдай… Он во втором от стенки стоге! Под хохот громовой гусар в том стоге что-то шевельнулось и на поверхность два уса, торчащих лихо, проглянулись. — Опять штабной? Прислали б водки лучше… Азаров обомлел: — Поручик! Со Ржевского вмиг сон слетел и, распрощавшись с сеновалом, в объятья Шуру заключил, кольнув небритыми щеками. — Дружище! Как тебе я рад! Какими ты у нас судьбами? — От генерала вам приказ. Суть не известна мне. Читайте сами. Пока гусары ликовали (то не приказ, а похвала им!), Шура, дыханье затая, поручика снедал глазами. Как он скучал по этой стати, по русым кудрям и усам! По силе молодых объятий и поцелуям сгоряча… Азаров тут смутился страшно. Ему доселе невдомек был трепет тот, что ум куражил. А оказалось, он влюблен. — Налейте чарку, дайте плошку! Что там у вас? — Картошка. — Хоть с мясом?.. Ты, Азаров, сядь. Не верь, что стоя больше влезет. Как служба-то идет твоя? — Тот, кто о битвах с детства грезил, на деле получил сполна. — Да, это, брат, не фунт изюму. Бывает, думаешь «ну, всё!..» Но Бонапарту не по зубу России лакомый кусок. Азаров прожевал картошку и, чуть охрипши, доложил: — Кузина о тебе все уши прожужжала, уж нет сил. Гусары тут же оживились и, улюлюкая, столпились вокруг поручика: — Колись! — Ну, Ржевский, что там за кузина? — Мне стыдно даже говорить!.. — Что, так страшна? — С кобылой сивой милее было бы крутить. У Шуры цвет с лица сошел и где-то слева закололо. Поручик что, с ума сошел?! Он от него не ждал такого… Конечно, он его провел, взамест сестры себя подсунул, но кто цеплял его подол и там в кустах чуть не присунул?! Нет, то не ложь. Бахвальство это — перед друзьями в деле этом не хочет выглядеть юнцом. Намного лучше если б дама влюбилась в бравого гусара, а он б отверг жеманницу, как пост в страстную пятницу. — Уж дядя мне ее напел, что нет на свете девы краше… — Смотри, Азаров побледнел! — Свихнешься тут от сказок ваших! — Какие сказки! Вон корнет — кузен у сей, пардон, красотки… — Известно — некрасивых женщин нет, бывает только мало водки! — Ну, хватит! — Шуре надоело, он на ноги рывком вскочил. — Сестра отнюдь не королева, но без причины оскорбил ты честь девицы Александры! Еще хоть слово — на веранду мы выйдем, да, стреляться! Тут Ржевский перестал смеяться. — Щенок, объелся белены? Да я убью тебя в два счёта! — О прыти этой от сестры наслышан я… — Какого черта?! — Корнет! Поручик! Ведь не время, среди войны — и вдруг дуэли! — Ты оскорбил меня, корнет. За это жизнью ты ответишь! — Он — плут и бабник. — То не грех! Гусар от женщин не отделишь. — Но лжет он — лично я с сестрой видал его в кустах сирени. — Я тоже как-то был влюблен… Потом прошло навродь мигрени! Кто знает, чем бы эта склока окончиться могла в итоге… — Француз плетется по дороге! — Проводим гостя до порога! … В веселой ярости метели, трескучей рысью на снегу, гусарский вихрь нанес потери невосполнимые врагу. И вот в карете, средь обозов, забитых краденным добром, явилась, как в пустыне роза, мечта мужчин Луиз Жермон. Вокруг певички все столпились, и Ржевский в первом был ряду; один Пелымов, мрачный рыцарь, остался холоден к всему. Азаров не стерпел и тихо, чтоб не услышали его, шепнул на ухо: — Что за лихо? — Смертельный яд. Хлебнул его, когда впервые мы французов погнали к чёрту на гору. Теперь не избежать конфузов… — Смотреть на это не могу! У Шуры так в душе звенело и злость бурлила по нутру, что и напиться захотелось и в ухо зарядить… Кому? Поручику, чтобы не строил глазки, ну, и Луизе — для острастки! — Азаров, ты чего сидишь в углу, как мышь надувшись на крупу? — Мне здесь компания милее. Пелымов, лей, да не жалея… — Мальчишка вздорный, что нет сил, — поручик дамочке на ушко как бы случайно сообщил. — Таким бы воспитанье нужно исправить, да урезать пыл. — Ах, Дмитрий, как строги вы, право!.. Парнишка очень даже мил! Азаров захлебнулся брагой: парнишка? Дмитрий?! Ну, держись!.. — Как кстати, что о воспитанье вы соизволили сказать. Поручик, вы мне задолжали. Я вас прошу к барьеру встать. — Я не позволю вам стрелять! Быть может, я всему виною? Тогда хочу поцеловать… — Луиза, сядьте. Он помолвлен. Ему придется отвечать — за честь сестры, что ложью злою посмел прилюдно обсмеять. — Поручик! — ахнула Луиза. — Я объяснений жду от вас! — Признаю, это было низко, — потупил Ржевский взор сейчас. — И в знак раскаянья принять прошу слова мои… — Прощать?! Нет, я убить вас собирался! — О, Пьер, я вас прошу вмешаться!.. Пелымову пришлось подняться и правосудием заняться: — Стреляйте по врагам и только, а из-за глупостей любовных я не позволю быть дуэли. Тебя, Азаров, по метели я пьяным в штаб не отпущу. Ложись, к себе тебя пущу. — Да все н-нармально!.. — Ржевский, вас — прошу до утра воздержаться от резких слов и колких фраз. И тут же вышел гнев и вскоре, под теплый бок Жермон влекомый, поручик скрылся прочь от глаз… Азаров через муть хмельную проклял свой пылкий, глупый нрав. Мальчишка, как он есть. Ребенок! С таким бы гувернерам впору стишки учить — не воевать! Полез, куда его не звали и натворил таких делов… После всего, что тут корнет сказать за вечер соизволил, поручик лишь нейтралитет будет хранить к его персоне. Глупец, напившийся глупец! К тому ж влюбленный, что опасно… А коль не Пьер, то не жилец уж был бы, дело это ясно. Пелымов рядом в стог соломы — мрачней небес — зарылся с книжкой: — Как женщины мужчин порой меняют, будто бес вселился. Не был бы ты хмельным и юным, сказал бы я, чтоб сторонился ты этих глупостей любовных. — Пьер, уже поздно… Я влюбился. И не могу сказать, в кого. Как ты забыл свою Луизу? — Я каждый вздох — как наяву. И каждый взгляд и ласки танец… Сказал же — то смертельный яд. — Ах, умереть бы сразу. Я смерти был бы очень рад. — Ну, полно, ты меня пугаешь. Она хоть стоила того? «Он лучший. Что еще добавишь?..» — Нет лучше в мире никого. — Наутро будет все другое. Проспись, ты вымотан уже. — Ты жизнь кому-нибудь другому спасти был должен, а не мне. Азаров вышел и в метели побрел к амбару с лошадьми. Ему хотелось спать на деле, но не хотелось быть с людьми. Обиды, слезы, обещанья и ложь, повсюду эта ложь! Куда зарыть свое сознанье, чтоб не тревожили? В навоз? И между сивкой и кауркой, под терпкий запах, мирный ржач, заснул герой, ладонь под щеку — как в детстве делал много раз… И снилось тоже, как и в детстве, про безмятежность и цветы, про ночи звездные в подлеске и первый лучик у зари… *** Прокрался в щёлочку рассвет — ресницы нежные чуть тронул. С великой силою корнет свою лошадку растреножил и уж собрался в путь… Как глядь — мундир знакомый под ногами. — Поручик, это вы опять? — Двоится все перед глазами… — Вы как-то жалко без Жермон лежите. — Очень смешно. Подай воды, мучитель… Глаза Азаров закатил. С утра лишь откровений не хватало! А Ржевский пьян еще, но полон сил про все грехи его зачесть сначала. — Так что ты там… Убить меня задумал? — На ваше счастье передумал. Но те слова любви, что вы сестре сказали… — Откуда знаешь ты? Неужто рассказала?.. Я не поверю в честность светских дам! — Я вам до точки монолог весь передам. — У Шуры что-то ноги подкосились и рядом с Ржевским в сено он упал. — Но прочее останется со мною… Поручик взглядом с головою окинул странного мальца: — Ну, хватит выкать. Еще французов гнать с тобою нам до победного конца. А что за честь сестры вступился — хвалю! Ты, братец, молоток. «Я ведь в тебя совсем влюбился», подумал Шура. — То мой долг. — Ну… это… — Ржевский вынул сено из шевелюры и умолк. — Ты не привык просить прощенья, — Азаров бережно помог и из усов достал солому. …По телу сладкая истома от взгляда встречного прошла. — Перед разлукою сестра просила передать сердечно, — и Шура милые уста поручика облобызал поспешно. — Да, и велела наказать, чтобы живым ты к ней вернулся… — Азаров, что ты как не русский! — Не понял… — Надо три раза́! И в заалевшие уста поручик Шуру троекратно, по-русски сам расцеловал… Если б Азаров ожидал, во что все выльется в итоге, он бы в треклятом этом стоге расположился загодя! Поручик тихо отстранился и взгляд его поплыл слегка. — Как странно… Или мне все снится, или схожу уже с ума… — Как будто дежавю, не правда ль? — Азаров губы облизал. Под взглядом пристальным и жадным он распалился до красна. — А если снится, что тогда? — Может, попробуем еще раз?.. — и на щеку легла рука. Забилось сердце между ребер и закружилась голова… От сладкой пытки Шура стоном нарушил тишину утра. — Нет, точно сон, — поручик весом впечатал Шуру в сеновал и все с растущим интересом опять в уста поцеловал. Чтоб мне такие сны, подумал Шура пьяно, являлись каждый день и были явью! Он рьяно ласкам отвечал, и бред шептал и губы подставлял… Как было страшно, что в амбар сейчас ворвутся, и что он прав, и все лишь сон… Крадутся по коже поцелуи жарко; сейчас все кончить будет жалко. Протяжный стон от мрачных дум отвадил. Язык чужой по языку погладил и все нутро свело от сладкой боли. О чем Азаров только не мечтал, но чтоб об этой роли… …Под слой одёжи с мелкой дрожью пробралась длань и за бока его погладила слегка. Азаров выгнулся навстречу. Его порыв был тут же встречен — с не меньшим трепетом рука скользнула к чреслам… — Боже, да… — чуть слышно выдохнул Азаров. Не тратя больше время даром, поручик вызволил себя из плена тесного одежды; от страсти позабыв, как звать, и полный жаждущей надежды корнет отдался будто прежде так делал много-много раз… *** Минули дни, прошли недели — к финалу близится война. О сотворенном грешном деле все реже помнится с утра. Поручик, верно, позабыл иль все списал на странный сон… Где в череде утех телесных упомнишь про один разок? И все пошло как было прежде: депеши, схватки и чины… Под свет Георгиевской звезды за подвиги свои Азаров попал как лучший из штабных. Едва простившись с генералом, спасенным от французской швали, и гордо выйдя в коридор, Азаров повстречал его. И Ржевский тоже этой встречи не ожидал: — Как мир наш тесен. Язык Азаров проглотил, дыхание куда-то делось. — Что это? Орден? — Награжден за смелость. Поручик во звезду ревниво вонзил свой взгляд. — Штабному орден? Что за диво!.. Наш эскадрон взял в плен вчера два батальона и гонца, что гнал с депешей на границу. — Эй, Ржевский, полно там хвалиться!.. Давыд Васильев, бравый командир, к себе обоих поманил. — Как славно, что вы оба здесь. Одно поместье недалече есть. Азаров, если не совру — там дядя твой у лягушатников в плену. Шура на карту быстро глянул. — Я душу из врагов достану, — корнет заметно побледнел. — Я сирота с младых ногтей… С кузиной мы взамест детей родных ему. — Я помогу. Они со Ржевским обменялись взглядом. — Мне вашей помощи не надо, — зардевшись, Шура объявил. — Ваш дядя мне не меньше мил, — ответил в том же тоне Ржевский. — Кузина ж ваша мне — невеста. — Ах да, кузина… Как я мог забыть. Тогда спешите к ней прибыть… Пока еще вам кто-то не приснился! И Шура вышел вон; Давыд лишь удивился, а Ржевский мрачно поклонился прошедшим мимо генералам. — Чтоб времени не тратить даром, позволь немедленно отбыть. — А как же молодой Азаров? Вы в ссоре, может быть? — Не будем бередить заштопанные раны… — Поскачешь на рассвете рано. А в целом план у нас такой… *** Азаров хоть и был штабной, но смелости у дерзкого мальчишки хватало на двоих с излишком. И под покровом темной ночи, пока Васильев черны очи сомкнул над картой, они с Пелымовым украдкой из лагеря бежали прочь. — Пьер, ты мне верный друг, но все ж скажу я — если вдруг меня французы схватят, беги, меня им до рассвета хватит. Я анекдотов сотню знаю об ихнем маленьком капрале!.. — Я в красноречии твоем ничуть, мой друг, не сомневаюсь. Но если нападем вдвоем и вместе будем пробиваться, то шансы выбраться живьем… — Ничтожны. Мы лишь диверсию устроить можем. Пойми, у дяди каждый день в плену идет за десять… — Я не подведу. Они проехали версту и заприметили вдали костров горящие огни. — Что это жгут они? — Свои разбитые мечты. А непокорная Россия в морозный саван кутает врага… — Пьер, уговор наш в силе — ты отвлекаешь их сперва, а я найду их командира… А после как решит Судьба. — Отличный план для нашей смерти. Прихватим же врагов с собою вместе!.. … В поместье старом всё, как было в детстве — часы с кукушкой и камин, и в главном зале лишь один подсвечник в золоте помпезном… Уютно и неброско. Бедно. Камин трещит, облизывая книги, и деревянный коник верно, смиренно ждет своей судьбы. Вот из орешника рапира и с красками его мольберт… Хотя на деле он задира, в душе — художник и поэт. Азарова проводят к капитану, что десять раз проклял тот день, когда зубрил свою присягу. — Что там? — Летье, конечно, лень вставать из кресла у камина. Здесь вам не Франция, мусьё! Здесь лето жаркое сменяют люты зимы и злое от мороза вороньё долбает падаль в поисках наживы. — Испанец, убежал от русских ночью. — Не думал уж, что проблески зари увидеть снова доведется… — Как звать тебя? — Винсенто Сальгари… Азаров (так же, как когда-то) в своем вранье изрядно преуспел. Уж орденом отважного солдата Летье премировать хотел, как дядюшка примчал в ночи под взмахи старого халата: — Не надо, Шурочка, молчи! Ни слова больше супостату! — Кто дозволял тебе вставать с постели? Капрал, заприте старика, он явно бредит… — Нет-нет, постойте, я вам объясню — сей агнец мне родной племянник… Полгода как ушел он на войну, покинул старого больного дядю… В нависшею над ними тишине Азаров молча с жизнью попрощался. — Я плохо понимаю вас, мусье. — Старик, ты верно обознался… — Да что вы, сударь! У меня их двое. Хоть не родные они брат с сестрою, в младенчестве осиротели оба. Одно им имя дали, славя Александра. Они надежда старика, моя отрада. — Ну надо же, вот это анекдот! Впрочем, под утро генерал придет… Ему с мороза будет не до смеха. Расставьте караул, а этих — с рассветом вздёрнуть. Где девчонка? Азаров-старший сделался бледнее, чем пелена бушующей метели. А Шура с криком, бранью, кулаками прямо на дуло револьвера прыгнул… — Твари! … … Под занавес отличного сраженья, поручик Ржевский, вне сомненья, героя титул заслужил: врагов с десяток нарубил и дядю вызволил из плена… Однако ж радость от победы была сомнением полна: — Не понимаю ни черта! Куда пропал корнет Азаров? Пелымов, что ты время даром теряешь с дядюшкой, когда недосчитались мы юнца! Найду — и сразу на «губу». Нет, это ж надо — одному! полезть на целый дом французов… Пока искали все корнета, дверь приоткрылась и, едва одета, в ночной рубахе к ним одной вбежала серною босой девица — и застыла в страхе. — Родимая, накинь халатик, — к ней дядя тут же поспешил. — Признаться, я совсем забыл… Поручик, вы меня простите, что с будущей женой в подобном виде знакомиться пришлося вам… — Пардон! Французы, видно, вам по голове стучали слишком много. В душе Азарова разверзлася тревога: — Поручик, оскорблен я вами… — С невестой познакомился на бале, что вы же сами и давали. Полгода минуло с тех пор, но не на шутку я влюблен. С девицей Александрой обручен я с детства и лишь она моя невеста… — Но Александра — это я! На маскараде не было меня… — Девица рученьки ко рту прижала. — Ой, что-то дурно стало… — Азаров стул рукой нащупал. — Сей вариант я как-то не продумал… А как, позвольте, из себя девица выглядела та? — Чернява, очень миловидна… Под тонкой кожей жилки видно… Стройна и ростом где-то вот до сюда. — О, боже мой, так это ж Шура! — Азаров нервно рассмеялся. — Он в платье был, сякой проказник… Тут воцарилась тишина. У Ржевского сошел с лица весь цвет и в сердце резко закололо. Досель он не знавал таких проколов! Пелымов, не сказав ни слова, лишь головою покачал. А между тем корнет пропал… — Где ваш племянник, дядя? Я бы спросил проформы ради, кто научил его шутить. — Но мальчика нельзя винить! Он ведь не сделал ничего плохого… Но, посмотрев на бледного и злого Ржевского, несмело: — На чердаке, вторая дверь налево. — И лучше бы ему открыть! Уйди, Пелымов, я найду дорогу. — Корнету бы сейчас подмогу… *** Поручик не решился толком, что лучше — выбить дверь и с изреченьем колким загнать мальчишку в ту же щель, откуда он черпает злые шутки… Иль насадить на саблю молча и, нахлеставшись водки ночью, страдать об этом до утра. — Азаров, я убью тебя! — решил начать гусар с простого. — Открой и объяснись, иначе — сам я решу, что это значит! За дверью вместо оправданий раздался стон — и стон страданий! Поручик тут же вынес дверь… — Я рассказать хотел, поверь, — у Шуры китель был в крови. В руках корнет держал бинты. — Но после всё так завертелось, что одного лишь мне хотелось… Поручик на колени рядом упал и в Шуру впился взглядом. Азаров тонкой бледной кистью огладил милое лицо. — Когда с тобой мы были близки… Слова и чувства, шепот низкий, восторга слезы, радость от единства… Все было искренне и честно. Знаю, с шуткой вышло мерзко, но долгою разлукой был я осужден. Теперь признаюсь — я влюблен, и нету мне тебя милей… — Три тысячи чертей! В избытке чувств поручик Ржевский Азарова в порыве резком в объятья тут же заключил… Про рану Шура позабыл. Все мысли как под солнцем снег истаяли и взяли верх совсем не скромные желанья. — Если б одни мы были… — Знаю. Тут в коридоре скрип раздался — кто-то подслушать их пытался… И только двое отстранились, как дверь со скрипом отворилась и с любопытством голова слуги протиснулась сюда. — Какого надо вам рожна?! Здесь помощь лекаря нужна! Слуга с испугом тут же скрылся. Азаров хохотом залился, но рана мигом о себе напомнила, кольнув в плече. Поручик дернулся к повязке. — Не бойся, я уже в порядке! Одна царапина и только — притом врагов убитых сколько! — Давыд Васильев будет рад, найти бы место для наград! — А что же будет дальше с нами? — Давно ли были мы врагами? И ты, ревнуя, сгоряча хотел убить меня… — Сейчас — я сам за каждую былинку, что с милого слетит плеча, порву хоть армию к чертям! — Не будем вспоминать былое… Войны уж близится конец. Скажи мне, Шура, ты со мною? — Но ведь с кузиной под венец ты отправляться собирался… — В девице разочаровался, да и открывшийся конфуз романтики в ней поубавил… Твой дядя самых честных правил найдет ей партию получше… А нас, мой друг, заждалась служба! *** Мороз и солнце, день чудесный! Отряд Давыда с дружной песней дорогу держит на восток: Москва очнулась после спячки и как крикливая гордячка обратно требует своё. Токует стройкой пепелище, поспешно юбку оправляя, и с укоризной батька-Питер со стороны на всё взирает… Героев чествует молва! На узких улицах толпа уж победителей встречает: ликует, шапки вверх бросает и трижды им кричит «Ура!» … Среди обугленных кварталов, среди разрухи и золы нетронуто и величаво стоят Мясницкие ряды. Здесь — до иного указанья — должны они квартировать; гусары в городской усадьбе давно отвыкли ночевать. Тут есть удобства и прислуга и трижды в день еда… А сна солдату никогда не много. Казармы спят. Война прошла… От храпа дружного стена будто вибрирует немного. Пелымов смотрит из угла на две пустующие койки… Он знает: эти до утра друг другом заняты настолько, насколько просто без ума влюбленные быть могут только. …И вот в молчании впотьмах, не в силах ждать, крадутся двое. Скользит на талию рука и в череслах огонь заводит. В каморке тесной у окна, что в переулочек выходит, вершится таинство греха, что их с ума обоих сводит… На подоконник как на плаху ложатся грудь и голова. Уж тянут из штанов рубаху — нетерпеливо и дрожа. — Как ты красив… Атласной кожи коснувшись влажно, на себя натягивает туго… — Боже. — И замирает, отходя. … А Шура, звёзды досчитавши, прощает Диму и себя: когда любовь идет без фальши от сердца, то грехом нельзя назвать свершившееся действо. «Кто любит, тот поймет меня…» Казармы спят. Война прошла.

૮꒰𐐪♡𐑂꒱ა