Перелом

— Держи кисточку ровнее… Мёрдок, пожалуйста.  — Это, блять, обязательно делать сейчас?  — Мне это нужно. А то слоятся. Пожалуйста…  — Да понял я. Заткнись… Никкалс вздыхает, крепко сжимая в пальцах колпачок-кисточку. Запах лака разливается по маленькой спальне, заваленной вещами, и от того ещё более маленькой, но уютной — только для них двоих. Мёрдок смотрит на гипс на руках Туди и не может поверить, что допустил это. Да, когда-то он и сам грозился переломать Стюарту всё, что только можно сломать человеку, но с тех пор так много воды утекло… Теперь они встречаются, и Мёрдок благодарен? — да, наверное — благодарен, что его фронтмен вытянул душу Никкалса из ада. Спас любовью, по сути, хотя Мёрдок не любит такие громкие слова. Они встречаются и живут вместе. Этого достаточно, или так ему казалось…  — Мёрдс, ты сейчас её уронишь, — выдыхает Туди над ухом. Он дёргается и капает лаком на гипс, чертыхаясь под нос. Чувство вины, которое несколько лет Мёрдок попросту игнорировал, теперь наваливается на него, подобно девятому валу или цунами.  — Всё нормально, — Туди улыбается коротко, печально и устало. Они оба устали за это время. И ведь так банально всё получилось — просто скользкий лёд на улице несколько дней назад. Просто не успел подхватить падающего парня. Мёрдок пожалел, что из-за презрения ко «всей этой ванильной хуете» не взял его тогда под руку. Как знать, может, хоть одну спас бы. А так Туди сломал оба запястья. Со смещением, с отёком — полный карт-бланш. К вечеру стало настолько херово, что пришлось тащиться в больницу, хоть Мёрдок их и не любил. И теперь — пожалуйста, у его парня (и клавишника по совместительству) на месяц обездвижены руки. Причём на месяц — это в лучшем случае! Его всё ещё дёргает от воспоминания о том, как они сидели в коридоре, а Туди трясся, как осиновый лист, и прижимался к нему, шепча: «Мёрдок, мне страшно… Мне очень-очень страшно». Басист и сам переживал, и хотел сорваться и пойти наорать на кого-то, заставить принять Туди без очереди, а вынужден был сидеть и стискивать зубы, чтобы не материться. «Не дрейфь, прорвёмся. Всё нормально будет». Да уж… куда нормальнее-то. Из-за этого случая он и вынужден сидеть сейчас и пытаться склеить лаком ноготь парня.  — Чёрт побери… — басист качает головой и проводит кистью по ногтю Туди. Ярко-синий, почти неоновый. Интересно, они будут светиться в темноте? У него дрожат руки — неудивительно, после стольких лет пьянок — и кисточка норовит выскользнуть.  — Ты ведёшь криво… — спокойно сообщает ему Туди, а Мёрдока корёжит от этого спокойствия. Он пытается что-то исправить, в итоге превращая ноготь парня в синее нечто. Стоп. Парня?.. Опомнись. Туди скоро сорок. И всё равно эта детская наивность, эта мягкая улыбка и этот сводящий с ума голос почти не изменились…  — Мёрдс, послушай меня…  — Заебало. Я не буду маяться этой хернёй! — рявкает басист, а сам пытается провести кистью по второму ногтю. Краски уже не хватает, он окунает кисть снова, и оставляет на ногте невыразительное пятно. Туди не нужно говорить, что вышло криво — он и сам прекрасно видит. В порыве ярости он вскакивает, роняя на пол кисть и опрокидывая бутылочку с лаком. На ковре появляется ярко-синяя лужа, которая, наверное, будет светиться в темноте. Мёрдок рычит, как раненный зверь, меряя шагами спальню, пока Стюарт наблюдает за ним, тихо вздыхая. Ему тоже непривычно — и очень даже неприятно — с обездвиженными руками. Не получится схватить Мёрдока за плечи и держать, заставляя смотреть на себя, пока тот не успокоится. Не получится залезть под его кофту и легонько царапнуть по груди, заводя привычную игру «Сколько ты продержишься, прежде чем мы начнём трахаться». Хотя уже не столько трахаться, сколько заниматься сексом, или, может быть — Туди надеется в глубине души — любовью.  — Мёрдс, послушай меня… Иди сюда, — он подвигается ближе к краю кровати и кивает на место рядом с собой. Никкалс падает не сразу, но всё ещё тихо подвывает, держась за голову. Туди впервые видит его таким встревоженным — и таким живым.  — Я никогда тебя не жалел, — наконец выдавливает Мёрдок. — Никогда, ты и сам помнишь. Не жалел, когда сбил тебя, и когда второй раз загремел с тобой в аварию — тоже. Не жалел, когда каждый день бил тебя, когда держал в заточении, когда… Блять, Тудс, когда я успел пожалеть об этом? Когда я превратился в тряпку? Какого хера сейчас меня волнует, что у тебя перелом, если я делал тебе и больнее? Туди слушает, пожалуй, слишком внимательно, глядя на него всё с той же печальной — а может, снисходительной — улыбкой. И ничего не отвечает, ни на один вопрос, только вздыхает и кладёт голову на плечо басиста.  — Ты просто переосмыслил. И это хорошо, Мёрдс. Ты не раскис, мир не перевернулся, просто мы стали по-другому друг к другу относиться. Хочешь, напомню, как бы ты меня послал ещё несколько лет назад? «Ебучий тупоголовый говнюк, я тебе этот лак знаешь куда запихаю?!» Примерно так…  — Блять, — Никкалс медленно качает головой. — И как ты влюбился в такого мудака?  — Я влюблюсь по уши, когда мудак сможет покрасить мне ногти. Ацетон в тумбочке, и новый лак тоже. Мёрдок, конечно, ворчит, но тайком коротко улыбается — он не знает, что Туди в нём нашёл, но то, что он круто поменял жизнь басиста, это абсолютно точно и прекрасно.  — Ну теперь-то тебе нравится, Мальвина? — тихо рычит он, проводя новой кисточкой по ногтям Туди. Это уже не неоновый синий, это жёлтый, и Мёрдок тихо шутит, что теперь у солиста ногти как яичница. Туди тихо смеётся — и чёрт побери, басист готов полмира отдать за этот смех.  — Вытри ещё каплю вот здесь. Да, так замечательно. Спасибо, Мёрдок. Лак высыхает понемногу, и в это время они сидят рядом, почти касаясь друг друга лбами, и молчат. А потом Туди медленно наклоняется и целует его — своего лидера, своего друга, своего возлюбленного. Пока ещё мягко и медленно, но Никкалс вскоре отвечает на поцелуй и перехватывает инициативу. Да, ему определённо это нравится — умение Туди без слов переходить к делу.  — Док сказал, это всего на месяц, — шепчет солист в его губы. А Никкалс только целует, пытаясь отвлечься от мыслей о том, как он орал на хирурга и требовал, чтобы тот что-то сделал с костями Туди, потому что: «Вы не понимаете, он клавишник! Как он будет играть? Целый месяц без практики, да вы охренели в край!» Но ему уже не стыдно. И не может быть стыдно, когда Туди под поцелуями медленно откидывается на спину, заставляя его нависнуть сверху.  — Извини уж, сегодня без игры, — смеётся он, не скрывая своих намерений.  — Ах ты сукин сын, Туди, — басист улыбается, расстёгивая его рубашку. — Как в старые добрые, значит… Давай займёмся любовью? И пусть совсем не старые, и пусть не очень добрые, но от последней фразы у фронтмена перехватывает дыхание и он резко кивает, заранее соглашаясь на всё.