Папа

      У Миры было немало любимых мест, начиная от пары особо уютных трактиров в городе и заканчивая маминым домиком. В академии — так особенно, но даже там особняком стояла одна комната. Папина. И Ильмаре, конечно, но больше все-таки папина. Наверное потому что, когда они уезжали на лето, там оставалось больше папиных вещей.       Уезжая, папа комнату запирал, но когда Миру это останавливало? Тем более, запоры он делал на крови, а значит, ее печать вполне пропускала, если постараться. И дедушку, наверное, тоже, но Мира его в папиной комнате ни разу не встречала, хоть и подозревала почему-то, что он там тоже иногда ото всех прячется. Вот как по всей академии ищут и найти не могут — наверняка там сидит. Но догадку свою она не проверяла ни разу, потому что дедушку любила.       Дверь тихонько хлопнула, закрываясь, потревоженная печать снова впиталась в дерево, став обычными неряшливыми царапинами, вымазанными в давным-давно засохшей крови. Ну, это со стороны они казались неряшливыми, а Мира знала, с каким изяществом отец такие печати накладывает. Пара движений кинжалом — и готово, не то что у некоторых — по полчаса каждую линию выводят! Фыркнув, она отвернулась, разглядывая комнату и решая, чем заняться.       Пытаться взломать вторую печать, на стеллаже с ингредиентами, настроения не было. С сожалением покосившись на полки, уставленные всевозможными пузырьками, банками, коробами и свертками, Мира только вздохнула. Ученики — они ведь народ ушлый, к редким ингредиентам дай только подобраться, особенно таким, какие даже в лаборатории не оставишь, только в своей комнате. Да что уж там, ей и самой хотелось сунуть нос в кое-какие свертки, например вот тот, из которого так соблазнительно поблескивал через прореху в пергаменте кусочек чешуи... Но печать на стеллаже стояла мало что не одна, так еще и сделанная со всем тщанием и выдумкой. Вымазанные бурым царапины, украшавшие дерево тут и там, как-то нехорошо двоились, будто отбрасывали тень сами на себя.       Нет, ничего смертельного там быть не должно, папа ведь не убивец какой, ученикам такую дрянь оставлять. Но вот что с подвывертом да какой-нибудь мерзкой особенностью и печальными последствиями... Тень сама за себя говорит, не абы кто накладывал — сам Двоедушник! А значит, там не только некромантия, но и теневая магия, а заодно привет от Крыса. Ну его, насмешника вреднючего.       Потыкав пальцем груду косточек вестника, аккуратно сложенных на выращенной из узорчатого дерева подставке — наверняка подарок кого-то из учеников-жизнетворцев, кому папа смежные занятия вел, — Мира побродила по комнате, попинала табуретки, загнав их под стол. Было как-то тоскливо. Вздохнув, она покосилась на второй стеллаж, заставленный книгами так, что аж полки прогибались. Но читать настроения тоже не было, начиталась уже. Разве что папины наброски поперебирать... Сунувшись на верхнюю полку, она стащила первую попавшуюся кипу листочков, чудом успев поймать выпавший следом пузырек с чернилами и получив по макушке связкой перьев. Повозилась, засовывая их на место — все-таки не в папу ростом удалась, до верхней полки — только на цыпочках и дотягивалась, как Ильмаре. И уселась к окну, за стол, сдвинув забытый не иначе Ильмаре же стакан с присохшими к стенкам травинками.       Так и просидела, листая записи и разглядывая быстрые, но скрупулезные наброски, сделанные папиной рукой. Практикующий некромант — он многое повидал и нарисовать может, если умеет, а практикующий некромант, с весны до осени бродящий по дорогам... Мира покусала костяшку, разглядывая громадную рогатую черепушку костяного дракона. Интересно, папа его в рабочем виде встретил или просто останки? Ох, надо спросить будет, интересно же!       За окном потихоньку стемнело, но Мире было лень рыться в сундуке под столом и на полках, ища свечи. Вместо этого она сунула наброски на место и пошла во вторую комнату, папой определенную под спальню, шлепнувшись с размаху на разворошенную кровать. Не ею разворошенную, так что никаких угрызений совести она не испытывала, притягивая поближе подушку и утыкаясь в нее носом.       Подушка пахла папой, чем-то таким, горьковато-травно-пыльным, с легкой ноткой чисто некромантского холодка. Правда, у папы эта нотка странным образом была почти теплой, будто пальцы в мелко перемолотую глину запускаешь — и кажется, что она руки греет. Покосившись на стенку с кривовато вбитыми Ильмаре гвоздями, Мира засопела.       Все-таки их не хватало. И папы, и Ильмаре. Как бы хотелось, чтобы на гвоздях были развешены их мечи, папин лук и тяжеленная кожаная куртка, в карманах которой, как Мире по детству думалось, можно найти все на свете. И чтобы по широченной — на двоих — кровати она перекатывалась не просто так, а выжидая, когда у папы занятия закончатся, и они с Ильмаре ввалятся сюда. И Ильмаре будет болтать без умолку, а папа — улыбаться тепло-тепло, и ему, и Мире, и вообще всему, и жевать пирожки, которые они с собой принесут...       Мира покосилась на книги по некромантии, аккуратными стопками сложенные на столике у кровати. Все — корешками наружу, чтобы сразу достать нужную можно было. Самую высокую стопку венчала пустая тарелка из-под пирожков с давным-давно засохшими крошками.       Можно было взять и унести ее на кухню, но Мира нарочно ничего не трогала. Ни тарелку, ни стакан там, на столе, ни выпавшую из шкафа рубаху Ильмаре, которую тот наверняка думал поднять потом, но в процессе сборов забыл напрочь. И груду книг, небрежно лежащих на полу с его стороны кровати, не прибирала — просто разглядывала корешки и обложки, читая названия. Там всегда лежали вперемешку трактаты о жизнетворчестве с лекарским мастерством и какие-то землеописания довольно сомнительного авторства бойких на язык писак. Даже скомканную тряпку, лежащую на подоконнике возле умывального таза, Мира не трогала, хотя вот ее стоило бы выбросить — вся в каких-то пятнах.       Просто... Просто если эти вещи оставались на местах, то казалось, что папа с Ильмаре вышли ненадолго и скоро вернутся. Не через долгих три месяца, а вот-вот.       Шмыгнув носом, Мира уткнулась лицом в подушку, закрывая глаза. Если поспать, осень станет еще на один день ближе. А с первыми ненастьями папа вернется. Дедушка наворчит на него, потом обнимет, а потом и она у папы на шее повисит. И у Ильмаре тоже. И все будет хорошо. С папой иначе быть не может.