Подзарядка.

В студии тихо. Юнги любит прятаться здесь, даже когда не работает — сбежать от Сокджина, что травит шутки, и от Чимина, который над этими самыми шутками смеется, почти святое. А где Чимин, там и Тэхен подтянется. Нет, он их всех, конечно, любит, правда любит, но иногда так хочется спокойствия, с их-то выматывающим графиком тишина — это что-то практически мифическое. Он разваливается на мягком диванчике — тот принимает его практически как родного, — и включает на одном из своих невероятных размеров экранов новости на маленькой громкости. Из колонок тихо фонит, и Юнги листает ленту инстаграма, чтобы занять чем-то руки. Звуки шагов он слышит еще тогда, когда их обладатель только выдвигается к нему, и тут же жалеет, что не закрыл студию. Сверяется с часами, хмыкает — только один человек может торчать здесь так долго, и при этом действительно работать. Дверь открывается практически бесшумно, и темная макушка осторожно высовывается в проем. — Хе-е-он, — тянет Чонгук, мнется на пороге и неловко смотрит на ноги. Юнги лениво поднимает на него взгляд. — Нужна подзарядка. Чонгук откровенно ноет, смотрит так жалобно, как щенок, которого в дождь выставили на улицу, и Юнги тяжело вздыхает, коротко кивая — разрешает. Хлопает приглашающе рукой по дивану рядом с собой, и Чонгук тут же проскакивает, закрывая за собой дверь. На предоставленное ему место он практически падает, лезет под руку, попрошайничает, требует любви и ласки, как нахальный котяра, и Юнги давит очередной вздох, когда растрепанная макушка опускается ему на колени. Он тут же опускает на чужую голову ладонь — руки у Юнги большие, с длинными пальцами, то что нужно, — и мягко перебирает темные пряди. Чонгук блаженно прикрывает глаза и чуть ли не урчит от удовольствия. — Устал? — Юнги не столько спрашивает, сколько констатирует факт, но Чонгук под ладонью все равно кивает, обнимая тонкое бедро своими огромными ручищами. — Устал. На нуле. Нужна зарядка, — снова повторяет он, жмется ближе, и Юнги усмехается. С Чонгуком всегда так. Он может носиться по общежитию, докучать Тэхену или подстебывать Чимина, драться с Сокджином, бегать хвостиком за Хосоком и Намджуном, выкладываться на концертах на двести пятьдесят процентов, а потом еще и в студии торчать, клепая свои фильмы или обрабатывая фотки. Иногда, конечно, еще каверы записывает, или над альбомом работает — Чонгук в принципе очень много работает, постоянно считая, что выкладывается не на полную, что недостаточно хорошо старается, доводя себя до изнеможения, — а потом, когда его внутренняя батарейка садится, приползает к Юнги заряжаться. Он огромный вредный ребенок, хоть и вырос и возмужал, но с ними все равно ведет себя, как пятилетка, застрявшая в детском саду в песочнице, а следить за ним приставили, почему-то, Юнги. Ладно, он сам себя приставил, но сути не меняет. Вот и сейчас он лежит, подтянув коленки к груди, обнимает ногу Юнги и практически засыпает под успокаивающие движения руки, играющей с его волосами. Ресницы чуть дрожат, отбрасывая на щеки тени, рот трепетно приоткрыт так, что мелькают кроличьи зубки, и Юнги тепло улыбается. Проводит по шее ладонью, и Чонгук вздрагивает. Из чистого любопытства и ничего более Юнги думает почесать его за ушком — слишком уж велико сходство с ленивым котом, — и хмыкает, когда Чонгук натурально начинает мурчать от этого жеста. «Придурок,» — думает, ласково поглаживая участок кожи за ухом, мнет пальцами мочку и вновь запускает их в густую шевелюру. Волосы пушистые, мягкие, не то что его — сожженные осветлителями и бесконечными покрасками нун-стилистов. — Заряжаюсь, — сонно тянет Чонгук, причмокивая губами, и Юнги не может отделаться от щемящей нежности, разрывающей грудную клетку. «Нет, мой придурок,» — поправляет себя и усмехается. Чонгук такой, что его только любить и комфортить, Юнги с его очаровательной заботой в стиле «мне очень лень, но так и быть», прикрытой напускным безразличием, подходит на эту роль хуже всего. Но Чонгук все равно идет к нему. Не к Чимину с его теплыми ладошками, дефицитом внимания и необходимостью дарить свою любовь всем. Не к Тэхену — мальчику, который любит весь мир и подходит на роль няньки непослушному ребенку-переростку лучше всех. Не к Хосоку, что залюбливает младших и дарит бессчетное количество поцелуйчиков, и даже не к Сокджину. К Юнги. Он опускает взгляд вниз, замечая, что движения под рукой совсем прекратились, и обнаруживает, что Чонгук уснул, тихо посапывая ему в коленку. Юнги улыбается. «Мой».