Предписанный дьявол

Раннее утро, сразу после ленивого секса, заставляет кости ныть от приятной усталости, мышцы подрагивать от даже самого незначительного движения. И пока Мин до сих пор греется постепенно уходящим теплом помятой постели, солнце, не жалея все ещё сонного юношу, пробегается колючими движениями, которые будто бы оставляют после себя красноватые ожоги на полностью обнаженной коже худого парня. И как бы не хотелось дальше погружаться в эту страну чудес, что были созданы лишь для одного человека, Юнги приходится вспомнить про учебу, на которую последнее время он приходит лишь для галочки, ведь будущее уже сулит ему всю эту до жути романтическую обстановку, закрытые вечеринки в сопровождении красивых людей и милого супруга рядом, что даже сейчас на третьем месяце отношений уже сдувает пылинки со своей богемной модели, чьи невероятной красоты портреты облачили каждую комнату всего пентхауса. Горячий выдох нагретого внутри тонкого тела воздуха, а после наконец открытые глаза. Ещё несколько раз проморгавшись, чтобы наверняка видеть всю красоту американского города, что открывается благодаря панорамным окнам, которые до сих пор сохраняют на себе пятна от груди и лопаток этого парня, именно того, которого так бесчестно оскверняли в этом месте раз за разом, на всё новом отрезке ещё пустующего пространства молодого художника и хозяина данного жилья. Когда-то Нью Йорк не сулил ничего хорошего, ведь сюда Мина отправили родители лишь для того, чтобы не кормить и не обеспечивать, ведь у юноши есть братья и сестры, которые ещё не достигли совершеннолетия. Тогда Юнги только исполнилось восемнадцать, и он на протяжении нескольких месяцев шлялся по улицам в поисках работы, чтобы оплатить дешевое и очень посредственное жильё. В то время казалось, что парню повезло лишь в учебе, которую он так старательно выполнял, чтобы вот сейчас не оплачивать её, ведь это слишком дорого. А после пару удачных знакомств и вот, Мина пригласил к себе в качестве модели начинающий, но очень перспективный художник, сын богатых родителей, которые готовы на все ради единственного любимого сыночка. И он стал не только первым у Юнги во всех отношениях, но и так же стал личным обогревателем, что берег юношу как брошенного, а после найденного котёнка. Мин всегда был благодарен своему спасителю, даже после того, как они стали жить вместе. Юнги навсегда забыл, что такое недоедать или быть одиноким, по крайней мере с этим мужчиной. И пусть вначале эти отношения создавались лишь для вот такой хорошей жизни хрупкого юноши, но теперь он всем сердцем хочет полюбить своего личного художника. Облокотившись на спинку огромной кровати, парень вновь осмотрел всю комнату, что была доверху забита дорогущей одеждой Юнги — подарки от будущего мужа, учебными пособиями и электронной техникой последних моделей, всем чем угодно, но только не семейной фотографией или записками в бумажном виде от родителей, хотя, сейчас это уже и не имеет значения. Юнги ждал каждый день, неделю, год, но про него просто забыли, скорее всего подумали, что тот сдох где-то от болезни или голода, но Мин выжил, смог сам построить свою жизнь, возможно, отобрав её у кого-то другого, того, кто действительно бы отдавал себя полностью в качестве благодарности, а не как Мин, только тело; но это же борьба, а значит каждый становится сам за себя. Наконец выйдя из собственной комнаты, Юн решил не разбрасываться оставшимся временем, ведь до начала первой пары осталось всего несколько часов, а Юнги уже и не помнит, когда приходил во время, поэтому прямо нагишом поплёлся на первый этаж в ванную комнату, что была одним из самых излюбленных мест его парня. На стенах длинных коридоров висели портреты Мина, где-то со спелыми и сочными фруктами около тонких губ, где-то юноша просто спал, но всегда выглядел, словно ангел, спустившийся с небес. И хоть этот образ не совсем подходил парню, ведь тот часто был ленив и недоволен чем-то, он соглашался на такую роль в отношениях, даже волосы каждый месяц красил в светлые оттенки, лишь бы своему художнику угодить. Кое-где слышалась классическая музыка, видимо, мужчина сегодня решил остаться дома; из-за немного приоткрытых окон доносились шумы города. — Доброе утро, как самочувствие? — Если хочешь поинтересоваться, не болит ли у меня зад, то ответ будет очевиден, — на секунду Мин остановился около кухонной столешницы, где его парень готовил блинчики и ароматный кофе. — И тебе доброе утро. Лёгкий поцелуй в настолько полюбившиеся губы, которые всегда были рады любой инициативе от хрупкого возлюбленного, а после все этот же по началу короткий, даже детский поцелуй, становился более пошлым и глубоким. — Я уже соскучился по тебе, хоть всего несколько минут назад лежал рядом с тобой. Впитывал в себя твоё дыхание, — с передышками глухо оправдывал своё такое поведение парень, а после вновь впивался в чужие губы обжигающим поцелуем. Притягивал к себе ближе голое тело. — Тогда я не буду тебя расстраивать, в душ и вновь в твои объятия. Мин сам разрывает этот порыв, прислонив к чужим раскрасневшимся губам свою холодную ладошку. А после ещё один короткий поцелуй в сочные тонкие губы, и вот юноша неспешно, виляя бёдрами, уходит с белоснежной кухни, что полностью пропиталась вчерашним вечером в компании красного полусладкого и утренних банановых блинчиков, которые уже после будут покрыты не только растопленным шоколадом. Характерный шум и пар от горячей воды, что покрывает спину Юнги испариной, а после облегчённый выдох, что доносится из самых глубоких частей молодого тела. Хоть с утра и требуется освежающий душ, что скорее поднимет на ноги даже самого заядлого ленивца, но Мин категорически против него, только тёплые и сильные струи воды, что заставляют тело вновь содрогаться от некого наслаждения, заставляя погружаться в сладкие воспоминания минувшей ночи. Гель с ароматом пряных изделий и цитрусов, что быстро впитывается в полупрозрачную кожу юноши, шампунь с чем-то менее ярким и душистое мыло. Особый ритуал для парня, о котором он ни в коем случае не забудет. И в этот раз парень уже ожидает почувствовать чужие губы и руки на себе, прямо здесь, чтобы хотя бы ещё на несколько минут оттянуть суету всего остального мира, но ничего, только одиночество. Юнги настолько долго вслушивается в чужие шаги за дверью, ведь та заранее была не заперта, что даже не замечает, как напор воды становится с каждой секундой сильнее, температура замкнутого пространства поднимается вдвое, от чего на идеальном худощавом теле появляются красноватые пятна на щеках и коленках. Становится тяжело дышать от белоснежной дымки, что полностью обхватила Юна, но он всё равно продолжает игнорировать это. Именно до тех пор, пока наконец облегченно не выдыхает свои горячие пары воздуха от ощущения больших ладоней на оголенных плечах. «Наконец-то пришёл. Почему именно сегодня заставляешь меня ждать...сам же чуть не раздавил меня на кухне пару минут назад» Коротко подстриженными ноготками, Юнги пытается ухватиться за скользкую стенку напротив, пока продолжает несдержанно стонать от столь приятных и наученных рук на своём теле. Кое-где шершавые ладони поднимаются от худых бёдер до выпирающих ключиц, на несколько секунду задерживаются на рёбрах, как бы невзначай пересчитывая их, и тазовых косточках. Юнги то и дело бьется почти в конвульсиях от перенасыщения таких ощущений, а после стоны останавливаются на приоткрытом рте юноши, ведь его наркотик и обезболивающее, его спаситель от холодных улиц огромного города, засовывает два пальца в рот худого парня, лишь бы почувствовать, как эта похотливая сучка будет стонать ещё громче. И Юнги бы соврал, если бы сказал, что ему все это неприятно, что, наконец, его парень решил опробовать что-то более раскованное в отличие от ленивого секса, вот только у его любимого парня не шершавые ладони, от которых хочется отпрыгнуть, ведь те почти горят пламенем. Вмиг раскрыв свои глаза, Мин попытался отстраниться, но его, словно безвольную куклу прижали к мокрой стене, что была покрыта чёрным мрамором. От такой резкой перемены температуры: горячей воды и холодного камня, крохотные коричневатые соски затвердели, а тело вновь издало приглушённый, но не менее приятный стон, что накрыл с головой первой волной оргазма. — Ну тише же, куколка. Я столько дней и ночей следил за тобой и твоими мыслями, я знаю тебя вдоль и поперёк, так что не брыкайся. Дай мне получить свой приз, — вторая рука просчитывает пальцами каждый позвонок, поднимается выше к загривку, тянет назад коротко подстриженные крашенные волосы, заставляя тем самым удариться затылком о некогда любимые стены душевой, а после вновь опускаются на ягодницы. — Такой долгожданный, желанный и податливый. На фоне всей созданной искусственным путём парилки, его губы и дыхание все равно казались обжигающими, режущими до самых костей. Мин бы так хотел хоть слово ответить: либо отпусти прокричать, либо продолжай, но не может. Сейчас он не имеет права голоса, ни силы, которой иногда и в обычной жизни не хватало, а тут он вообще в полном подчинении. Стоит все же решиться закричать, но мозг, затуманенный сизым дымом похоти, лишь вспоминает все грязные дешевые романы когда-то прочитанных Мином книг, а теперь вот все это реализовывается здесь, в этой чертовой душевой, вместе с приглушёнными стонами Юна и грубыми движениями мужчины, чьё лицо до сих пор не имеет четких границ. Юнги всем своим телом и диким желанием, что граничит со страхом, показывает, насколько он сейчас открыт для этих неизведанных рук, ведь как это необычно, не знать человека, с которым ты вот-вот поебешься в собственной ванной, изменишь впервые своему постоянному любовнику, но будешь продолжать так же ярко гореть в чужих руках, чтобы потом сгореть дотла, который разнесёт по всей округе сквозняк. — Такой крохотный в моих руках, как бы ты не растворился в конце. Тело прошибает очередная волна оргазма, а он всё больше трясётся, пока вся задняя часть юноши чувствует, как упирается чьё-то возбуждение в его зад. Наконец, все те же руки незнакомца, хватаются и мнут половинки идеального тела, а после медленно, тягуче раскрывают их, лишь бы скорее почувствовать чужие эмоции. — Какой же ты грязный, — глухой шёпот над ухом, что вновь обжигает проколотую кожу, — я слышу каждую твою мысль, то, как ты не терпишь почувствовать меня в себе. Все сильнее вжимая собой крохотное тело в кафель, продолжает стонать мужчина, кусать мочки ушей так же утопающего в наслаждении парня, целовать ямочки между лопатками, каждый позвонок, лишь бы ещё сильнее распалить желание студента. — Теперь-то я понимаю, почему у такой сучки как ты, с самого рождения не было ангела хранителя, потому что он бы сам повесился от всех твоих желаний и мыслей. Отойдя на пару шагов назад, мужчина оглядывает всю созданную им лично картину и только потом высовывает из полного слюной рта свои пальцы, дает тем самым юноше сделать глоток воздуха, чтобы потом вновь расшатать его звонким шлепком по оттопыренной попке. Мин не сдерживается и вновь громко стонет, пытается успокоить разгоревшийся в его теле пожар, но от подобных движений сзади, своих нескончаемых мольб, что мешают в себе наслаждение и боль, от которой в уголках глаз слезы скапливаются, у него ничего не получается, только больше желание пойти на измену появляется. И вот, когда нежная белоснежная кожа уже не чувствует ничего, кроме жгучей боли, Юнги наконец прижимаются теперь уже спиной к взмокшей не только водой, но и слюнями юноши, стене. Грудь беспорядочно вздымается, зрение наконец распознаёт нечеткие ранее черты лица, и от увиденной картины лишь страшнее становится. Перед ним невероятной красоты парень, чья кожа золотом, облитым кровью провинившихся отдаёт, в кучерявых волосах на голове виднеются рога, что не имеют основу в реальном мире, лишь чёрную дымку. Вся его грудь усыпана глубокими шрамами от порезов и пулевых ранений, чёрными массивными рисунками, что хвостами змей заканчиваются на руках и тонких длинных пальцах демона. И Юнги готов поклясться всем святым, если те существуют, что перед ним сам сатана стоит, а в глазах его огромный огонь пылает, именно того, которого уже ни одна святая душа не остановит. Мин лишь рот как рыба открыть может, звука не издаёт, молчит, потому что все слова и голос испарились. Нет здесь больше ни прежнего уюта, ни власти Мин Юнги, его вообще больше не существует, потому что к нему сам дьявол поднялся, с собой забрать хочет. — Я вижу, как ты сейчас боишься, вот только за что именно?! — шершавые руки продолжают блуждать по ещё больше побелевшему телу, касаются так нежно, а для Юнги ощущение, что его холодными ножами режут, наружу все вытащить хотят. — Того, что я трахну тебя почти на глазах твоего возлюбленного, — на последнем слове демон усмехается, вновь в глаза напротив смотрит, — или того, что я не совсем тот образ твоих мокрых снов, малыш? Тонкие губы Юна белеют на глазах, теперь он даже пошевелиться не может, его словно цепями тугими к стене сзади приковали, и все, что остаётся потерявшему надежду: просить святых спасти его, сделать вид, что это страшный сон, после которого он проснётся и все будет как прежде. — В тебе нет ничего святого, так зачем звать Бога, он не услышит, — громко хохочет мужчина, своей ладонью по щекам проводит. Хочет и эту неподдельную мягкость забрать. — Монстр... — Я хуже любого, что может существовать, я тот, — теперь воздуха нет совсем, даже того, что был нагрет до почти трёхсот градусов, — кто был рождён вместе с тобой, тот, кто не позволит никому другому забрать напрочь прогнившее и чёрное сердце. Я твой самый страшный кошмар, дьяволёнок. Юнги вскрикивает от последних слов дьявола, видит его лицо в последний раз, то, как белоснежные клыки прорезаются на его улыбке, а после эти же острые зубы на своей шее чувствует. Уже слышит, как его сердце стучать перестаёт, ведь кровь, хлынувшая из раны, стекает по груди, тянется тонкой струйкой к худым ногам. А демон смотрит на это и сам себе улыбается, ведь наконец он сладость свою почувствовать может, между своих пальцев пропустить, выпить эту почти прозрачную кровь, цвета самого дорого вина, насладиться хрупким телом, а после забрать с собой в саму преисподнюю. — А знаешь, что самое приятное в нашей встрече? — в глаза уже почти пустые всматривается правитель ада, руками заставляет на себя смотреть, слушать каждое слово, почти под кожу себе вбивать, — то, что ты никогда не забудешь её. Умрешь с моим именем на губах, а после, каждую ночь, уже в моем мире, в твоей темнице, стонать подо мной будешь. О большем просить, умирать вновь и вновь в своей же крови. Это будет первое и последнее воспоминание там, за чертой, мой суженный принц. Я заставлю тебя править вместе со мной чужими страданиями, рвать на куски каждого нового, но уже не отпущу никогда. Ты — создан лишь для меня, дьяволёнок. Рука, державшая подбородок Мина, на его ягодицу переместилась. Дьявол легко поднял любимое тело над своим, ногами худыми заставил свой торс обвить, чтобы ближе прижаться, стать одним целым даже здесь. А после, собрав пальцем багровеющую кровь, коснуться тугого колечка мышц худого юноши. Если уж и умирать в его руках, то только в сопровождение диких агоний и нескончаемой боли, что патокой для дьявола являлась. Кровь Мина не смогла смягчить болезненное проникновение большого члена, увитого красивыми выпирающими венками в себя. Не растянув крохотного и так юношу под себя, он выбил из того раздирающий стон боли, от чего даже позвоночник издал характерный звук, ведь Юнги выгнулся из-за неимоверно сильной боли слишком сильно. А он и готов был ещё сильнее, сам себя переломать пополам, лишь бы из рук дьявола вырваться, умереть, но только не такой позорной смертью. — Я — твой новый хозяин, властитель самого ада, твоего нового дома, Чон Чонгук... Чон рьяными движениями из тела Мина собой стоны выбивал, заставлял его имя кровью оставшейся выплевывать. Чувствовал, как постепенно борьба прекращалась, как ничего не держащее уже тело на нем растворяется, но не прекращал пытку, все больше в уже растраханную дырочку вбивался, до крови кожу на чужих тонких плечах прокусывал, угол проникновения менял, простаты касался, лишь бы и дальше глухими стонами упиваться. И вновь он Юнги лицом в кафель вжимает, на поясницу давит, чтобы тот лучше выгибался, хрустом его костей себя радовал ещё больше. А Мин терпел, старался ничего уже не чувствовать, лишь поддатливо, как того и хотел сам дьявол, в себя его полностью принимал. Старался не думать о том, что будет даже через пять минут, лишь молился до последнего, чтобы его муки скорее закончились, чтобы хоть где-то его пожалели и пригрели, даже если это и будет на том свете. А Чонгук смотрит на вид сверху и сам себе пять мысленно даёт, плюет на свой же член, лишь бы вновь почувствовать внутри дрожь, от того, насколько большая разница температуры. Но не останавливается до тех пор, пока наконец не кончает в самого парня. Стоит несколько минут так, а после за волосы на затылке к себе тянет, не выходит из него, лишь дальше носом о его тонкую шею трется. — Если бы я мог, то действительно бы забрал тебя с собой прямо сейчас. Но ты держишься, не хочешь ко мне в гости идти, но не волнуйся, я вернусь. Буду и дальше тебя по кусочкам сжирать, твоим телом себя баловать, пока ты сам не откажешься от своей жизни, дьяволёнок. Ещё пару минут поцелуев по разодранной шее от множества укусов и вот, больше нет самого ада на земле. Юнги вмиг почву под ногами теряет, под ту же струю воды садится на пол и колени к себе прижимает. Пустым взглядом рядом проводит, видит, как из-под него вода вытекает, что цвета она красного с белыми ниточками, и вновь противно от себя становится. Мин слышит, как в дверь стучат, просят скорее открыть её, но тот даже пошевелиться не может. Его душу только что на мелькие куски порезали, а после изголодавшимся животным отдали, а тело оставили в качестве напоминания, что муки его будут вечны, как на земле, так и в самом аду.