О лентах

— Лань Чжань… — Молчи. Вэй Ин поклонился, а Лань Чжань вздрогнул и проснулся. Если что-то пробудило тебя в неурочное время, устрани внешнее беспокойство, гласили правила ордена. Если оно неустранимо или гнездится внутри тебя, очисти сознание и усни снова, или медитируй лежа до пяти часов. Дети заклинателей, выросшие в Гу Су, усваивают правила раньше, чем начинают ходить и говорить. Лань Чжань, когда-то лучший ученик ордена, мог даже сказать, на какой странице и в каком столбце это записано. Его внешнее беспокойство спало рядом сном праведника — Вэй Ин либо забирался в постель ради любви, либо засыпал, как только голова касалась подушки. Внутреннее жило в нем и было неустранимо. Праведность плохо сочетается с гордостью, но в пятнадцать лет он гордился заслуженным званием одного из Двух Нефритов ордена Лань; гордился успехами в совершенствовании духа и тела, сдержанностью, которую никто не мог нарушить, и по-юношески мечтал, как станет великим заклинателем, появляющимся там, где беда, сокрушающим зло и уходящим до того, как ошеломленные люди начнут приносить благодарность… Он точно знал, когда раз и навсегда перестал быть лучшим — в тот месяц, который провел в библиотеке с Вэй У Сянем. Мало того, что он потерял лицо перед ним — в душу незаметно вкралось чувство, хуже которого и представить было невозможно. Строгий распорядок дня, пресная пища, усердные занятия, мелодии Омовения — в Гу Су было много возможностей для борьбы с юными страстями. В конце концов, их ордена не поддерживали близких связей и не ездили друг к другу в гости. Лань Чжань очень надеялся, что все так и останется. Много-много лет спустя он ночь за ночью накладывал оцепенение на Вэй Ина, не столько спасаясь от него, сколько спасая его — от себя. Годы бесплодных и бесплотных надежд делали свое, даже жаркие сны стали приходить редко, Лань Чжаню стало казаться, что такая любовь — чистая, не омраченная темными страстями — вполне совместима с образом Хань Гуан Цзюня. Все разбилось в первую же проведенную в одной кровати ночь, а Вэй Ин, очевидно, был послан Небесами, чтобы показать, как мало он продвинулся по тропе самосовершенствования. Но никакие мечты не заставили бы его сделать что-то с человеком, который не может ответить, и Лань Чжань спасал их обоих, как мог. Вэй Ин не догадывался, с чем пытается играть, к какому огню лезет, а Лань Чжань впервые в жизни солгал, что ничего не помнит. Во второй раз вышло еще хуже. Он не понимал, почему не проваливается земля, почему люди, даже адепты во главе с Лань Сы Чжуем, продолжают смотреть на него с почтением и уважением. Но Вэй Ин нуждался в его помощи, и чем дальше, тем больше. Лань Чжань пообещал себе воздерживаться от выпивки. Когда они наконец стали принадлежать друг другу, Лань Чжань не мог поверить в собственное счастье. Может быть, кого-то и смущал нынешний вид Вэй Ина — ему хватило первых же пяти секунд, чтобы понять, удивиться, принять. Вне Гу Су он даже перестал соблюдать правило девяти часов и никогда в жизни не зевал так часто днем. А еще не краснел так часто, потому что Вэй Ин в самый неподходящий момент начинал делиться планами на ночь, и Лань Чжань не мог отвести взгляда от смеющихся губ, от того, как они двигаются, произнося немыслимое, как язык на секунду высовывается, трогая трещинку на нижней — след укуса. Вэй Ин первым предложил то, о чем он старался даже не думать. Они привыкали друг другу, захлебывались счастьем, позволяли себе все больше. А тьма спала в нем, как чудовище в пещерном озере, и теперь начинала поднимать голову, навевая мысли о безумных ласках, немыслимых словах и поступках. Иногда он ловил себя на слишком крепком объятии, слишком резком движении, и замирал в ужасе. Опомнись, кому ты хочешь приказывать, кого ты хочешь подчинить?! Его, который вынес стократ больше, чем заслужил, кого хотел бы заставить забыть обо всех перенесенных бедах, покрывать поцелуями, любить больше жизни… Все так и было, но этим не ограничивалось. Все, даже Вэй Ин, видели благородный и величественный облик, и он один знал, что за ним нет ни праведности, ни смирения, ни целомудрия — только тьма. Заклинатели Гу Су Лань редко вступали в браки и чаще выбирали женщин из своего же ордена — мало кто мог принять все три тысячи правил, если не вырос среди них с детства. Лань Чжань видел не так много примеров супружеских пар, но все они были основаны на почтении, уважении и заботе. Его собственные отец и мать жили в нескольких сотнях шагов друг от друга, но почти никогда не встречались. Было ли их с братом появление на свет благодарностью за спасение жизни? Может быть, эта история должна была стать для него примером и предостережением? Среди обычных людей он тоже проводил немало времени, но заклинателей звали туда, где было зло, и в такие моменты никому не было дела до любовных игр, разве что самым молодым и легкомысленным. Случайно увиденное вне Ордена казалось Лань Чжаню чем-то вроде весенней игры кроликов и никак не походило на темное пламя его собственных чувств. — Лань Чжань… Вэй Ин обнял со спины и закрыл глаза теплыми пальцами, кисточка в руках замерла. — Ты пишешь, что мы приедем в Гу Су позже? — бесцеремонно заглянул в письмо. — Почему? Мы же хотели отправиться туда на днях? — Успеем. — Ох, гэгэ, — Вэй Ин, не размыкая объятий, обвился вокруг него и оказался лицом к лицу. — Что с тобой происходит? Неужели теперь не только старший брат может угадать его чувства? А дальше что? Он станет открытой книгой даже для адептов? — Ничего. Я люблю тебя. — Тогда что я сделал, что ты не решаешься мне довериться? — Вэй Ин целовал то в ухо, то в нос, в скулу, легко, смешно и чуть-чуть щекотно. Он не глядя положил кисть, которую все еще держал, провел обеими ладонями по спине, потянул узел ленты — хвост мгновенно рассыпался, Вэй Ин всегда завязывал его кое-как. Лань Чжань наклонил голову, пряча лицо в волосах. От них пахло лугом, на котором они отдыхали днем. — Я боюсь тебя потерять. — Меня? — тот расхохотался и обвил ногами его бедра, обнимая еще теснее, как во время близости. Желание мгновенно отозвалось. — Лань Чжань, даже если ты попытаешься меня прогнать, я тебе больше не поверю. Вэй Ин смеялся и открыто льнул, ничего не скрывая и не боясь. Лань Чжань глубоко вдохнул. Может быть, как раз надо признаться, предупредить… Даже если тот отшатнется. — Прости. — За что? — Вэй Ин легонько боднул, заставляя поднять голову. — Прости меня. Я не смог любить тебя так, как хотел. Смех будто стерли, глаза распахнулись, а потом сощурились, словно лезвие клинка, лицо затвердело, обрисовалась линия сжатой челюсти. Вэй Ин отодвинулся, но Лань Чжань удержал его за плечи. — Я хотел сделать тебя счастливым. — Ты делал меня счастливым, — слова прошелестели тихо, как змеиное шуршание. — Я хотел, чтобы ты забыл обо всех горестях. Но Вэй Ин… я не могу! Вэй Ин снова дернулся слезть, Лань Чжань сжал пальцы еще крепче, но тот даже не охнул. — Я слишком много злился на тебя раньше. Я хочу беречь тебя и в то же время слишком хочу… — он не представлял, как это объяснить. — Я говорил, что боюсь не справиться с собой. Так не должно быть, супруги не должны поступать друг с другом так, но я не могу не хотеть! Вэй Ин перестал вырываться и не отводил взгляда. Не выдержав, он опустил глаза. — Лань Чжань, — у Вэй Ина был странный голос. — Лань Чжань… Почему ты думаешь, что я хочу только твоей нежности? — Я уже был… Уже не очень бережно относился к тебе. Если я буду поступать так чаще… Кончик пальца осторожно тронул его ресницы. — Ты же так хорошо видишь, Лань Чжань, ты можешь сбить стрелой дальний листок. Неужели ты не видел, не понял, что мне нравилось? — Так не может быть! — Правда? — Вэй Ин легкомысленно пожал плечами. — Почему мне обе жизни говорят, что чего-то не может быть? Я и подумать не мог, что придется объяснять тебе, как адептам. Страху надо смотреть в лицо, — Вэй Ин приподнял его подбородок, и Лань Чжаню пришлось посмотреть в глаза. В них не было ни испуга, ни недоверия, ни отвращения — только его собственное лицо, странное и искаженное в чужих зрачках. Пока он смотрел, пальцы легко погладили его по щеке, по лбу, чуть-чуть сдвинули ленту. — Я всегда знал, что ты не такой сдержанный и скучный, и всегда хотел это увидеть. Покажи мне. Я хочу этого, слышишь? — лица постепенно сближались, при каждом слове губы касались губ, Вэй Ин поерзал, несомненно, от того, что прямо в ягодицы уперлось твердое. — Если я пытался что-то тебе приказать или потребовать, ты всегда смеялся. Вэй Ин рассмеялся и сейчас, смех дрожью отозвался в груди, так близко прижатой, что, казалось, передавался каждый вздох. — Я никогда еще никому не подчинялся добровольно. С детства, если от меня надо было чего-то добиться, самым верным способом было это запретить. Твоего дядю и госпожу Юй я слушался из страха наказания, наверное, если бы я был бы деревом, то вырос бы корнями вверх. Может быть, мне понравится наоборот… С тобой. Только с тобой. Хочешь, я буду послушным? Голову туманило от облегчения, каждое слово горячо отзывалось, ускоряло биение крови, тяжесть тела на коленях ощущалась как раз там, где надо. Если убрать все со столика и опрокинуть на него спиной… — Лань Чжань, я не против, чтобы ты держал меня так крепко, но можешь взяться покрепче где-нибудь еще, — Вэй Ин быстро куснул его за мочку уха, хихикнул и добавил. — Кстати, мне не послышалось, ты говорил о вещах, которые супруги делают друг с другом? Оба? — Перестань! — Лань Чжань даже не предполагал, что разговор может зайти так далеко. — Как скажешь, — продолжить вслух Вэй Ин уже не смог.