Туман...

Туман и туман, большое туманище. Когда же ты кончишься уже? Смотрю и смотрю я сквозь что-то мерцающее, Цена мне, страданиям — яйцо Фаберже. Трёхлетний период туманом описан, Одна лишь картина — сигара сыра. Паучье искусство на сцене повисло И только погода мне так мила. Обои все те же, все те же места, Кулак чей обычно проводит удар — В грудёнку, в живот, бывает в уста, Историй подобных я много видал. Три года уж точно… Конечно, нарочно, Конечно, случайно, Конечно, безбожно Дела свои продолжает чудак, Раскинул мыслёй и конечностью сложной По слабому телу, относит в чердак. Посколько союз любовию связан, Сказал он, как алиби, фразу едва: «Люблю ее, бью ее, всем ей обязан». Уж лучше б девица осталась одна… К своим сорока, живущим в укоре, Смотрю ежедневно в окно, лишь стихи Рождаются вместе с утопией в море, Где шансы погибнуть везде велики. Однажды везунчиком стал я в мгновенье — Все вопли и крики затихли на миг. Как был я спокоен, одно удивление С того, что вид здешнего был слишком тих. И та тишина продолжалась неделю. И вскоре её сорвал звонок в дверь. Стояла бабуля, глазам я не верил. Рыдала стояла — теперь ты не верь! «Прошу» — говорит — «Молодой человек» — Хотя я, добавлю, совсем был не молод — «Позвольте позвать Вас: поминки, банкет» — В ушах зазвенело, не видно и сводов. Опомнился — в руку конвертик положен. Раскрыл его, там — «Приятель мой, гость, Жена моя — смерть, приглашение предложим, От меня — уважение, на ужин вам — кость». Сидел долго думал, напрасно тревожил, Не мое ведь тут дело, зачем я иду? Не найдя причину, я словно здесь ожил. Я понял, какую он имеет вину! Придя на поминки, пошёл я к портрету Усопшей девицы, чьи вопли слышны. Красоты лица ей равны раритету, Лежит на столе там кусок бересты. Взглянул я поближе — предсмертные чирки. Увы, а почерк развидеть не смог. Увидел лишь слово одно ее лирики — «Спаси тебя бог» — нахлынул озноб. За что благодарность? Многолетние муки? Что, мужа за это любила она? А кто бы избавил от вечной мне скуки. Позвольте подумать. Есть мысль одна: «А что, если смерти и не было вовсе? А что, если девушка еле жива? Лежит в тихом месте избитой, готовься, Желаю помочь, извлеку из гроба!» Прошёлся по хате, заметил дыру, Откуда доносятся женские стоны. По голосу верно все слышу, иду! Хорошо, у коров не закрыты загоны. Девица не пела, а сильно стонала, Пытаясь извлечь себе руки с тиски. Испить же позволила раньше бокала, Наполненным ядом, до боли в виски. Я вижу лик ее белый, как блики утра на воде. И вижу ещё я сок алый на алой пробитой губе. Смотрю я и вижу — ужасна, хочу убежать я в убежище. Смотрю я и вижу — божественна, какое прекрасное зрелище. Тут кровь в моих жилах зажжется… Не вижу, не слышу, лишь похоть. Хватаю на руки, легко так берется. Несу и иду, не начнёт она охать. Погибла в руках у меня. Печаль. Окутала грусть меня разом. Мораль? Вставать тут так просто нельзя. Стоять! Бежать! Один здесь уж выход! Бежать! Кидаю труп девушки мило, на коврик, При этом обтер ее кровию тюль. И слышится топот, и тенью злой облик, А вскоре истошные крики, звук пуль. Кричит и глядит исподлобья вдовец: «Убил я ее, и тебя я убил!» Заметил меня он уже наконец: «Убил я его, и тебя я убил!» Он в ярости был, он словно пылал, Я видел звериный лишь проблеск в глазах Во времени счёт я давно потерял, Смотрел в никуда, смотрел в волоса. Сквозь свет расщепленный вышел снаряд Оружия, я не заметил лишь даже. Как меч раскалённый, прошёл чрез наряд Мой пуля, в моей теперь крови украшен.

———

Упал на колени он, вскоре на локти, Пытался подняться он да не смог. Теперь же он — мясо, дерут его когти, Кидают, как мусор, его на порог. На кладбище нет ему даже надгробья. Собаки — сыты, ведь собакой он сдох. И только скотина глядит исподлобья, Гуляет по парку и бесится с блох.