Вздыхающая кофеварка

      Воспоминание об Отце — первое и единственное: до одури любил кофе и жить без него не мог. Каждое утро — особенно, если ночью работал, — выходил из кабинета тяжело и устало, на ходу разминая шею; рубашка мятая, расстегнутая на первые три пуговицы, на шее виден деревянный крестик. Самого Элайджу не крестили; Мать была прогрессивная, мол, ребенок сам вправе выбирать, как, когда и в кого, а потом, когда Элайджа вырос — поверить так и не получилось.       Никак, никогда и ни в кого.       Так вот, выходил он из кабинета и спускался на кухню; служанка — Лия — каждый раз суетливо восклицала: — Мистер Этан! Присядьте, я сама…       Отец устало улыбался: — Спасибо, Лия. Не сегодня.       И Лия выходила из кухни — понурив голову и сложив руки спереди на подоле; пожалуй, Элайджа так ни разу и не увидел, чтобы Отец позволил. Зато Мать — просыпалась к полудню, отчаянно зевая спускалась в столовую — Мать всегда позволяла, и Лия стояла над нагретым песком с блестящей медной туркой, и кофе всегда получался густым, и от его запаха дурно кружилась голова.       Элайдже тогда за завтраком полагался даже не чай — свежевыжатый разбавленный сок.       И до завтрака — до того, как Мать спускалась в столовую, едва накинув короткий шелковый халат, — Элайджа мог сидеть на кухне за столом, весело болтая ногами и рисуя; Отец доставал зерна, сам молол их в дешевой, пластмассовой, электрической кофемолке и засыпал в такую же дешевую, пластмассовую, электрическую кофеварку. Выкачивая воду из резервуара, она забавно фыркала; приготовив кофе — вздыхала паром, как самый настоящий человек. И пахло от нее теплым пластиком — сладко.       Когда Отец умер, кофеварку убрали на чердак и никто о ней не вспоминал.              Очередная выставка роботов — зачастили последние несколько лет; Элайджа сжимал в потных ладонях выигранный билет. Потом опомнился, украдкой вытер их по очереди об джинсы; расслабленно опустил правую, левой зацепился за лямку рюкзака.       За спиной и впереди — так волнующе и сладко — толпа шумела, покачиваясь морем.       Сначала Элайджа не особо интересовался этим; конкурс по Информатике, проводимый Детройтским Университетом, не привлек его внимания. Учитель же — искренне считавший Элайджу одаренным мальчиком — скупым движением толкнул к нему листок с названием сайта: — Отказ не принимается, — сказал сухо, как отрезал. — Вы отличник, мистер Камски. Извольте соответствовать.       (Элайджа — тогда и всю блядскую жизнь потом — соответствовал; ожиданиям матери, учителей, профессоров, команды, общества. Сжимал зубы, давил злость и работал в поте лица.)       И тогда — он — изволил.       С неохотой открыл дома документ; напишите на Паскале — допотопность какая! — программу, которая…       Открыл. Написал.       Не работало.       Еще, и еще, и еще; азарт сомкнулся на шее удавкой, и Элайджа, помнится, всю ночь убил, и не спал, и в школу пришел разбитый совсем, но довольный. Внутри кипело: создать программу. Хитрую, изящную; окольными путями на тысячу строк или по прямой, тремя, изрыв ради — этих — трех весь интернет, все учебники, что были в поле зрения, все форумы, которые попадались на глаза.       Создать программу.       Элайдже понравилось.       А потом — закрутилось; конкурс — идентичный — физика; наперебой галдящие мистер и миссис — учителя — Сандерс: это твой шанс, Элайджа!       Робототехника, Элайджа!       Элайджа сжимал в пальцах флешку с материалами и — традиционный — листок с названием сайта; задумчиво кивал, смотря в их одинаково острые, вытянутые лица.       Это мой шанс.       Этот чертов билет и грант на обучение ему были обеспечены.       И — потом — он стоял в этой толпе; было душно до ужаса, солнце билось в огромные окна под самым потолком, где-то стояли столы, где-то — где-то белые, как первый снег, как барашки пены, как пенка латте, как крылья самолетов и сами облака,       белые человекоподобные роботы.       Элайджа поперхнулся воздухом от всеобъемлющего восторга в своей груди.              Съехать от Матери — как сейчас помнит — было тяжело. Тоже до одури; когда он поступил в университет, она истерила и швырялась любимым Отцовским сервизом, лишь бы он никуда от нее не делся и всегда был рядом. Породистая собачка, победитель выставки: смотрите, какой мой сын — юный гений. Смотрите. Это мой сын. Он — юный гений.       Он — юный гений.       Элайдже иногда казалось, что это все, что она о нем знает; за последние пять лет она произнесла его имя раза три. И те — с запинкой, глядя на награды.       Но спустя два года, как Элайджа создал Киберлайф — громко сказано; их было-то — гараж и пять его приятелей из университета, трое еще не закончили обучение, — он точно решил, что пора.       Пора валить из этого пиздеца.       (Два года в университете научили его материться, пить крепкий растворимый кофе, курить и хотеть; хотеть портить себе внешность, как говорила Мать.)       В этот раз Мать не истерила; смотрела спокойно и чуть устало. Вокруг ее глаз, несмотря на все кремы и маски, разбежались тонкими осиновыми веточками морщины, как-то изящно и величественно.       Она до сих пор была красивой, как в детстве.       И отрицала все операции. — Наверное, я была не самой лучшей матерью, — сказала она. — Особенно для тебя, Лайджи. Ты всегда был необычным ребенком.       Ты слышал, как вздыхает кофеварка, — повисло в воздухе почти осуждающе.       Тебе всегда были ближе машины.       Элайджа вздрогнул. Холодно произнес: — Меня зовут Элайджа, — улыбнулся жеманно. — Может и так. Я не осуждаю.       На прощание они обнялись, едва-едва касаясь друг друга — но под шелковым халатиком Элайджа все равно чувствовал острые ребра; Мать была холодная, ее прикосновения — колкими.       (Лия служила матери до самой ее смерти; потом призналась — влюбилась. Как дурочка; как же, Фрейя Рид, первая красавица школы, потом ВУЗа, потом — просто первая красавица. В ее жизни.       Младше всего на три года, и — все это чертово время — почему-то тянулась к замухрышке Лии. А Лия — а Лия влюбилась.       Как дурочка.       А Лия угасла, как свеча на ветру, и Элайджа похоронил ее рядом с Матерью.       Может, где-то там они — стали — вместе.)       При переезде Элайджа забрал кофеварку с чердака.              Работа над Хлоей — Элайджа сразу придумал ей имя, сразу, как придумал внешность, придумал имя, — полным ходом; сон — три часа в сутки, не больше. Он — куратор. Ему — нельзя.       Все сонные, злые, медленные, как мухи; смотрели на друг друга волком порой, по-звериному совсем, готовые глотки выгрызть. Элайджа хлопнул в ладоши, привлекая внимание: — Выходной, — сказал твердо. — Мы ничего не добьемся, если будем такие вымотанные. — Но, Элайджа, — Марко нахмурился. — Мы не можем медлить. — Именно поэтому — выходной, — Элайджа улыбнулся ему. — Марк, ну ты же знаешь все прекрасно. Мы медлим потому, что устали. Это, в конце концов, не гонка — а даже если гонка, то никто так не близок, как мы. — Элайджа прав, — Стивен потянулся и хрустнул плечами — Элайджа вздрогнул от этого звука, и Стивен весело хихикнул — Все, ребят, выходной. Всем по домам и спать.       Все начали разбредаться: Луи безмолвной тенью выскользнул первым; Питер и Харви, нос к носу спорящие о какой-то строчке в коде, отпрыгнули друг от друга и с гордым видом разошлись в разные углы комнаты. Элайджа долго возился с замком на велике, потому что руки сковал тремор; когда уже уезжал — увидел, как они вместе шли к концу улицы, робко сплетя пальцы.       Спать он не собирался; щелкнул кофеваркой, открыл домашний лэптоп. Программа поиска родственников. Результаты уже дня три боязливо пылились в электронном ящике.       Линия — материнская; Фрейя Рид.       Семейное древо проросло ветвисто и быстро, ощетинилось почками, выстрелило листами, запестрело цветами-портретами; Элайджа неожиданно долго добирался от корней к самым верхушкам, и внутри все как-то испуганно сжималось.       Может, кто-то — все же — был?       Может, Элайджа — совсем — не один?       Его цветок — темно-темно синий, как тириум-310, как ночное небо; цветок брата — светлый совсем, будто выгоревший на солнце, бирюзовый, как морские волны, с белой каемочкой по краям.       Гэвин Рид. Воспитанник детского дома. Сирота. Служил.       Полицейская Академия Детройта.       Страница в Фейсбуке — удалена; Твиттер — полудохлый, но есть.       Элайджа долго перебирал пальцами над клавиатурой прежде, чем написать.       Лучше, чем короткое куцое привет все равно не вышло.       Кофеварка обреченно вздохнула, фыркая паром, и Элайджа посмотрел на нее почти виновато.              Гэвин — сова ужасная, к себе и к другим беспощадная: днем отвечал неохотно, ближе к вечеру — пулеметной очередью, сам спрашивал и интересовался; смешливый — или делал вид — ахах и пхпхпх делили первое место в их диалоге, наверное. Писал с маленькой, без точек, со скобочками дурацкими и ограниченной палитрой из эмодзи, щедро разбрасываясь религиозными идиомами.       Элайджа — всю жизнь серьезный и грамотный до боли (атеист, идиомы непризнающий) — сам не заметил, как начал перенимать понемногу.       Новость о том, что где-то там у него есть — оказывается — родственник, Гэвин воспринял немного странно. Помолчал. Потом перевел тему.       Тематика общения — разнообразная; сначала неловко здоровались, как дела? — неплохо. у тебя? — тоже нормально, кидали друг другу мемесы; Гэвин — какие-то дико странные и кринжовые, Элайджа — интеллектуальные. Потом в ход пошли обнимающиеся выдры, на которых Элайджа наткнулся случайно, и реакция была еще страннее — Гэвин будто смущался.       Элайджа, честно говоря, находил это умилительным.       Профиль у Гэвина был забит тучей ретвитов, скринами с багами, короткими заметками из жизни; тред о том, как после первого курса Гэвин устроил себе роад трип, как в мечтах из шестидесятых: накопил денег, и — автостоп. Автобусы. Несколько штатов.       Солнечная летняя Америка.       Элайджа, помнится, словил нихуевого такого диссонанса с того, как Гэвин общался — чувствовалось в нем что-то робкое, почти детское, скрытое ехидностью и смехом — и того, как выглядел. Крепкий такой парень, плечи широкие, тело тренированное, лицо заросло щетиной. Улыбка дерзкая и наглая.       Хлоя пыталась — тестили — проводить анализ лицевой маски с фотографии: усталость и счастье. Слабое недовольство жарой, неприязнь к яркому солнечному свету, легкая нетерпеливость; ждал следующий автомобиль, неторопливо шагая по трассе. Но — в основном — усталость и счастье. И искреннее, жадное любопытство к новым местам. Я… Справилась?       Да, — улыбался Элайджа. — Ты молодец.       И чувствовал себя странно, бережно внося это — все о Гэвине — в блокнотовский файл; будто безумный какой-то. Сталкер. Маньяк. Дорвался до общения с родственниками; хотя какие там они родственники, с одной стороны — кузены. С другой — знакомы всего ничего, и всю жизнь провели порознь.       Но Элайджу — жрало. Глодало изнутри; хотелось просто… Чего-то человеческого; в кой-то веке — вцепиться в кого-то пальцами и не отпускать. Не легко дотронуться до острых ребер под колючим взглядом, не натянуть улыбку на лицо, а засмеяться. Чтобы кто-то сжал за плечи и поделился теплом.       Луи смотрел-смотрел на его метания дня три, когда они проводили над Хлоей завершающие тесты, а потом ляпнул на ломаном английском смелее, Элайджа, не делай страх. Ты же хотел семью.       И Гэвин на вид был чертовски теплым.       Элайджа просто не мог сдержаться.       (Когда Элайджа впервые заикнулся о встрече, руки у него ужасно дрожали.       А Гэвин печатал — казалось — минут пять; а пришло только короткое был бы рад.       Прям с точкой.)              Гэвин оказался — как сказать мягко — зашуганным; Элайджа старался не говорить громко и не махать сильно руками, но Гэвин все равно периодически вздрагивал и дергался в сторону. Он был на несколько сантиметров ниже и горбился; на теле — черная майка и кожаная куртка с заплаткой на левом локте. Джинсы были изодраны. Руки — в карманах. — Почему именно полиция? — спросил Элайджа, с интересом рассматривая острое, вытянутое, слегка асимметричное лицо брата; отражение лица Элайджи, слегка невыразительное, со свежим ярко-розовым рубцом на переносице. На фотографии его то ли видно не было, то ли был замазан. — И откуда этот шрам? — Неважно, — огрызнулся Гэвин; тут же виновато мазнул взглядом исподлобья. — Прости. Я… не привык, — зачем-то жует губы. — Шрам — наебнулся на полигоне, в армии еще. Коп — ну, не знаю. Просто оказалось, что я, наверное, ничего, кроме как с пистолетом бегать и не умею. А, — Гэвин глубоко вздыхает. — А ты? — Будто ты не читаешь новостные порталы, — не без гордости сказал Элайджа.       Гэвин улыбнулся: — Читаю. Мне… нравится Хлоя. Она красивая.       Недавно они заявили Хлою на участие в тесте Тьюринга; она тогда смотрела в камеру совсем недоуменно и неловко, своими синющими глазами, и ресницами хлопала — наивно так, по-живому совсем. Элайджа чекнул как-то комментарии: эффект был просто сногсшибательным. Она пройдет, — уверенно писал кто-то. — Я знаю.       Айпи адрес пользователя был идентичен айпи адресу Гэвина. — Ты пытался сам искать кого-нибудь? — спросил Элайджа. — Я? — Гэвин как-то странно улыбнулся. — Нет? Типа, мне всю жизнь говорили, что я чертов сирота и совершенно один. Ну, знаешь, нежная психика, внушения, — Гэвин коротко хохотнул. — Ну, немного страшно было себя обнадеживать. И когда, ну, все — мечтали — я как-то… Не знаю. Нет. — Мы могли бы встретиться раньше. В детстве, — Элайджа отвернулся. — Я мечтал о брате. В доме всегда было… Так пусто. — А животные? — Гэвин с жаром тронул Элайджу за плечо. — Я всегда мечтал о кошке. Подкармливал дворовых котлетами и сосисками из столовой; знаешь, такая дрянь была картонная, но лучше, чем каша, и я, ну, все равно отдавал, потому что кошки… Кошки… Они знаешь… Они волшебные какие-то. Инопланетяне. — У Матери была аллергия на шерсть, — Элайджа склонил голову. — Может, зайдем в кафе? Я знаю, где подают неплохое мороженое. — А кофе? — Гэвин смутился. — Я, знаешь, не то чтобы зависим, но… — Не смущайся, — Элайджа фыркнул, — я тоже зависим.       (На День Рождения Элайджа подарил Гэвину наглющего пушистого и беспородного, из приюта, зато с такими же — серыми с переливом в голубой — глазами. Как у них обоих.       Как у их бабушки.       Двумя месяцами ранее — на его День Рождения — Гэвин потащил Элайджу в тату салон — пробивать хрящ. В одном и том же месте у обоих. Сережки — дорогие, серебряные. С гравировкой brother.       Элайджа не знал, что сказать, и просто обнял Гэвина на выходе, обнял так, как хотел: крепко, сжимая за плечи, почти цепляясь.       Гэвин действительно оказался очень теплым.)              Элайджа — конечно — знал, что Гэвин знает о Хлое; в конце концов, это было очевидно, ведь Гэвин не раз восхищенно отзывался о ней, как-то комментировал новости, иногда — вслух, иногда — на новостных сайтах, иногда — создавал новую ветку под одним из твитов официального аккаунта Киберлайф. Обычно, откликался сам Элайджа; иногда — Стивен, и вот тогда уж один одинокий ответ разрастался до целой ветки.       И Элайджа совершенно не был готов к тому, что когда он наконец смог заманить Гэвина в свою квартиру — а это было просто ужасно, зверски, неебически трудно, потому что Гэвин, при всей своей крутизне, где-то внутри еще не вырос совсем. Был тем же сиротой. Так же боялся резких движений, нарушения интимного пространства и — вообще — людей.       Доверять им.       Привыкать к ним.       Так вот, когда Элайджа — наконец, господи Боже — смог, то он совершенно не был готов к тому, что Гэвин тут же, смято и смазано пискнув, вывалится спиной вперед обратно в подъезд, шлепнется на задницу и попытается отползти. — А-а-а, — Гэвин сглотнул и поднял на Элайджу совершенно, невероятно, просто бесконечно испуганно-восхищенный, радостно-взволнованный, такой полный эмоций и противоречий взгляд.       Элайджа немного завис; у Гэвина оказалась — до жути — яркая мимика, незаметная почти в повседневности, если не вглядываться, но притягательная на животном уровне. Элайджа замечал, как на Гэвина оборачиваются девушки; хорошая фигура? — думал он. Очарования бэдбоя? — вопрошал себя.       Броская, выразительная мимика, заметная не умом, но подсознанием, — пришел ответ. Он не уменьшал ни достоинств образа, ни трудов над телом; но из этой самой мимики, из этой самой пластики, из черт — паршивого временами — характера вытекала харизма. И за харизмой тянулись — мягко говоря — все. — Она, — Гэвин наконец сформулировал свои мысли, — она — здесь?       Элайджа поднял брови.       Гэвин абстрактно кивнул ему за спину.       На пороге из коридора в гостиную, видимо, услышав голос Элайджи, стояла Хлоя; она с легким, слегка механическим любопытством смотрела на Гэвина, склонив голову на идеально просчитанные двадцать одну целую и три четвертых градуса: — Я напугала Вас? — спросила Хлоя; голос у нее был неустойчивый и все время сбивался на машинные нотки, но зато высота и громкость незначительно варьировались, создавая подобие интонации. — Простите. Я не видела людей, кроме Команды Киберлайф. — Господи, — Элайджа улыбнулся, — ты серьезно ее испугался? — Я, — Гэвин задрал подбородок; учитывая, что он все еще сидел в подъезде, неловко как-то выгнув правую ногу, смотрелось это комично. — Я — нет. — Тогда почему ты все еще сидишь там?       Глаза у Гэвина стали несчастные: — Я, кажется, лодыжку вывихнул, — признался он.       Пожевал задумчиво губы. — Больно. Сейчас еще посижу — и встану.       И пока Элайджа затаскивал Гэвина в квартиру (да я сейчас сам, блять, Э… Лайджи, мать твою! — Элайджа вздрагивает), пока звонил в скорую (вы должны приехать в травмпункт… нет, скорая помощь не может приехать…), пока то да се.       Элайджа обернулся, оторвавшись от смартфона.       Гэвин сидит на диване: пострадавшая нога — вытянута, вторая поджата на диване. Хлоя сидит рядом, прижавшись щекой к щеке Гэвина; он что-то тихо объясняет ей, быстро печатая, и она легонько кивает. Потом прикрывает глаза — и Элайдже приходит оповещение о том, что новое устройство подключено к его сети вайфай. — Давай, напиши что-нибудь, — приободряет он. — Так… Воу. Эй, девчуля, это… Трогательно.       Потом выяснится, что Гэвин не придумал ничего умнее, чем зарегистрировать Хлою в твиттере; Элайджа несколько минут бегло читал ее короткие заметки, сидя в больничном коридоре на лавке.       Хлоя; Первый Андроид       @thefirstrt200       Мы отвезли Гэвина в медпункт. Вероятность того, что он не захочет брать отпуск, составляет девяносто семь целых и тридцать четыре сотых процента. Это… много.       Хлоя; Первый Андроид       @thefirstrt200       Элайджа пьет много кофе. И разговаривает с кофеваркой. Я ревную :)       Хлоя; Первый Андроид       @thefirstrt200       Стивен сказал, что мне идет синий.       Наконец, добрался до первой.       Хлоя; Первый Андроид       @thefirstrt200       Меня зовут Хлоя. И я не хочу пугать людей.              Иногда Гэвин ночевал у него. Общался с Хлоей — Хлоя обеспокоенно шептала, что у Гэвина все признаки переутомления, он почти не спит ночью — просто смотрит в потолок, сжав зубы. Элайджа и сам видел: белки розовые от полопавшихся капилляров, скулы острые. Плечи оскольчатые, мышцы жесткие и сухие, будто под кожей камень. Почти спал на ходу; когда кофеварка вздохнула, он вздрогнул и вскрикнул, почти упав со стула: — Господи, что это? — смотрел на Элайджу широко распахнутыми глазами, совсем забавный. — Блять, Лайджи?.. — Да кофеварка это, — Элайджа рассмеялся, — ей лет больше, чем нам с тобой. Вот и вздыхает — от человеческой глупости.       Гэвин смущенно забарабанил пальцами по стойке; кухня у Элайджи была тогда — загляденье просто, и Гэвин жить был в ней готов, презрев все диваны. Тот край стойки, где он сидел, был завален учебниками и справочниками. — Экзамен на детектива, — пояснил он, поймав взгляд Элайджи. — Готовлюсь. Вот и не сплю, — потом улыбнулся, — Хлоя очень ярко проявляет беспокойство. — Как думаешь, — Элайджа помедлил. — Она… — Сдаст, — уверенно ответил Гэвин. — Скрещу за нее пальцы. В конце концов, у нас это — все — в один день. — Я тоже скрещу за тебя пальцы, — мягко отозвалась Хлоя, бесшумно стоявшая все это время за спиной Гэвина.       Он чуть второй раз не упал: — Блять! — зашипел. — Ну Хлоя! Не подкрадывайся. Пожалуйста.       Хлоя улыбнулась. По-человечески совсем. Пообещала совершенно обычным девчачьим беззаботным тоном, со смешливой интонацией: — Не буду.       Через четыре дня — они оба сдали, и на радостях Гэвин был шумный (раскрепощенный, свободный, глаза сияют) и обнимал Элайджу с Хлоей до боли в ребрах, а Хлоя — Хлоя смущенно и неуверенно смеялась.       Элайджа чувствовал себя совершенно счастливым.              Гэвин влетел в его спальню кубарем, хлопнув дверью о стену; Хлоя забежала следом с широко распахнутыми страшными глазами, и если бы Элайджа спал — а Элайджа не спал, но собирался ложиться, — то он бы, наверное, проклял тот день, когда вручил Гэвину ключи от его квартиры со словами в любое время дня и ночи.       Потому что Гэвин влетел — и заорал дурным голосом: — Меня поставили в напарники к Хэнку Андерсону! — потом вдохнул, выдохнул, и повторил, кажется, еще громче. — К Хэнку, мать его, Андерсону!       Хлоя оперативно склонилась к уху:  — Самый молодой лейтенант на данный момент, — зашептала она, — за раскрытие крупного дела по красному льду и успешную облаву на картель, собственно, и получил звание. Перескочил через сержанта. Жены нет, по крайней мере, официально; есть приемный сын Коул, до усыновления — Ривз. Родители погибли в автокатастрофе, малыш чудом выжил. Усыновлен почти сразу после попадания в приют, в возрасте двух лет, то есть, год назад. — Ты стала говорить более человечно, — так же шепотом заметил Элайджа и улыбнулся, когда Гэвин снова посмотрел на них осуждающе. — Иди сюда. Рассказывай.       Гэвин недовольно плюхнулся на постель; посидел, насупившись, а потом — ухнул вниз, падая спиной на ноги Элайджи: — Это как недостижимая мечта, — тихо сказал Гэвин. — Совсем. Как дотянуться до звезд и не сгореть. Я знал, что я буду видеть его, и может, что-то типа приятельства, — Гэвин растерянно перевел взгляд на Элайджу. — Он ж герой. Ты понимаешь?       Элайджа медленно кивнул: — Ты восхищаешься им? — Бесконечно, — Элайджа дотронулся до волос Гэвина, легонько массируя голову, и Гэвин благодарно прикрыл глаза. — Я даже… даже мечтать не мог. А тут, меня — сопляка еще совсем — и к нему в напарники. Ну, как, — Гэвин улыбнулся, — как в стажеры, знаешь. Чтобы натаскал. Не к кому-то, а к нему.       Кровать прогнулась с другой стороны; Хлоя робко притерлась боком и положила голову Элайдже на плечо. Гэвин еще бормотал об Андерсоне; потихоньку его голос становился все более тихим и более сонным, пока не замолк совсем. Хлоя моргала медленно — кончался заряд.       Утром они так и проснулись под звон будильника на телефоне Гэвина: все вместе, тесно прижавшись друг к другу.       И несмотря на то, что было только шесть, Элайдже казалось, что это самое доброе утро за последние несколько лет.              Гэвин не появлялся почти месяц, но исправно отписывался каждый вечер, ближе к ночи, когда приходил с работы. Вместе с напарничеством на Гэвина упала целая куча дел, и он брал сверхурочные, чтобы все разгрести; Андерсон старался работать наравне, но забота о маленьком сыне, все же, сказывалась. Элайджа, в принципе, тоже был занят; Марк закинул новую идею о совершенстве андроидов, и Элайдже не терпелось опробовать ее.       Тем не менее, когда у Гэвина выпали два выходных подряд — они с Андерсоном завершили несколько дел, и тот сказал, что они заслужили эти выходные, — то Гэвин уже вечером завалился к Элайдже; потный, грязный, пыльный, и рассеченная почти бровь (самый кончик брови, едва задевая, а потом — дальше, к виску) — кровь сочилась все то время, пока они с Хлоей выпинывали Гэвина мыться, и потом, когда обрабатывали все мелкие порезы на его лице и по-новой рассеченный шрам на носу.       Хлоя прижала к брови тампон с антисептиком: — Я зашью, — сказала, — но шрам останется. Что случилось? — Мной выбили окно, — сказал Гэвин трагично, серьезно, выдержал паузу и — улыбнулся разбитыми губами, глядя на напряженно застывшего Элайджу. — Нет. Спокойно. Я просто картошка. — В плане? — спросил Элайджа. — Я очень неудачно разбил окно и залез в него, — признался Гэвин, — взгляд кошки, грация картошки. Как-то так. — Господи, — буркнул Элайджа и выдохнул. — Идиот. — Атеист, — парировал Гэвин и поднял брови — Хлоя тут же заворчала, — это страшное преступление. Хула на Святого Духа.       Элайджа промолчал, относя пропитанную кровью вату в мусорку.       Когда он вернулся, Хлоя уже стояла над Гэвином с медицинской иглой и нитью; от обезболивающего Гэвин отмахнулся сам, и теперь нервно комкал в ладонях одеяло. Ресницы у него дрожали.       Элайджа остался в дверном проеме, облокотившись плечом о косяк и скрестив руки на груди.       С его места было видно темное, круглое плечо; рельеф дельтовидной, бицепса и трицепса, сухой и жесткий. Белый шрам, тянущийся к лопатке, еще четыре — ниже, почти у самого локтя, и рядом с ними темная, крупная родинка. Мягкие темные волоски встали дыбом. Пальцы на ногах — указательные длиннее больших — нервно то поджимались, то выпрямлялись и растопыривались в стороны. — Как Андерсон? — спросил Элайджа, когда Хлоя перекусила нить белыми жемчужными зубками. — Заебавшийся, — Гэвин открыл глаза, — у него нянька увольняться собирается. Такая мразота, ей Богу — дерет втридорога и выебывается. — И откуда ты это знаешь? — Элайджа дернул уголком губ, пытаясь не рассмеяться. — А главное, зачем?       Гэвин не ответил.       Задумчиво уставился в стену; пододвинулся задницей ближе к середине кровать, так, чтобы ноги не доставали до пола, и неловко качнул левой. Еще раз. Начал жевать губы — каждый раз, когда задумывался, и Элайджа ощутил глухое беспокойство о том, что они снова могут начать кровить. Хлоя совсем по-человечески сморщилась и шлепнула ладошкой по рту Гэвина: — Прекрати, — строго сказала.       Гэвин кивнул и не прекратил. — Гэвин? — Элайджа тронул его за плечо — шрам под пальцами был выпуклый. — Ну, — он наконец очнулся. — Дружеские отношения? Приятельские? Это правильно — делиться о себе чем-то. — У вас хорошие отношения? — Мы сработались, мне кажется, — Гэвин передернул плечами. — И нет, я ему не сказал, что ты мой брат. А о том, что я сирота, он знал. — Неужели? — Элайджа проигнорировал часть про себя. — Личное дело? — Нет. Я ему попался однажды. Смешная херня: старшие обещали взять в свою крутую компашку, если я принесу им то ли кексов, то ли печенья — я уже не помню, что именно. И у нас у школы — ну, у той, куда меня закинуло — знаешь, кондитерская была. И витрины открытые. А он тогда едва-едва сам из академии, патрульный — и вот. Замял, ничего не сказал. Убедительно попросил больше так не делать, — Гэвин скривился. — Пирожные я тогда отдал Мари — девочке из другой группы, она года на два младше была, и прозрачная такая еще. А тех уебков нахер послал.       Элайджа моргнул. — Санта-Барбара какая-то, — пробормотала Хлоя. — Вам на судьбе написано встретиться. Соулмейты.       Гэвин заржал; Элайджа, впрочем тоже:  — Завязывай с ао3, Хлой, — выдавил Гэвин сквозь смех. — Я не гей.       (Когда Гэвин сидел с вытаращенными глазами на кухне, ковыряясь вилкой в тарелке, Хлоя припомнила ему эти слова: и про ао3, и про гея, а Элайджа просто закрывал улыбку рукой. А не все ли тебе равно, — сказал он тихо, перед тем, как идти спать. — Мужчина, не мужчина. Хэнк и Хэнк. Тебе же не только рожа его нравится.       А еще собака и сын, — вяло пошутил Гэвин, но благодарно кивнул.       Первая АХ400 по праву отправилась в семью Андерсонов.)              Кофеварка сломалась через три года, и выдыхать в его доме стало нечему.       Элайджа смотрел на потрескавшийся корпус Хлои: разбитые коленки и стершиеся до белого пластика локти. Хлоя — самая первая Хлоя; когда вместо скина был кожзаменитель. — Ты ведь, — Гэвин сглотнул; он трогательно сжимал в своих широких мозолистых ладонях ее белые пальцы и смотрел в отключенное лицо. Широко распахнутые синие глаза со светлыми ресницами слепо уставились в потолок. — Это не навсегда? — Конечно нет, — Элайджа аккуратно прикоснулся к гладкой шейке; нащупал зазоры и с усилием надавил.       Пазы щелкнули, и Элайджа легко отложил пластину в сторону: — Я давно хотел предложить ей сменить корпус, — сказал он. — Но она была сильно привязана к своему первому телу. Дотаскалась. — То есть, у тебя есть точно такое же тело? — Гэвин посмотрел на него странно. — То есть, прям такое же? — Нет, — Элайджа мягко раздвинул несколько трубок. — Иди сюда. Помоги.       Гэвин бережно опустил руку Хлои на подлокотник. Потянулся за перчатками; натягивал он их неосторожно, так, что одна сильно оттянулась и шлепнула его по запястью. Там осталась красная полоса. — Смотри, — Элайджа взял ладонь Гэвина в свою, — возьми эти две, да, тонкие. Приподними. Да куда ж ты так прижимаешь! — Гэвин поспешно ослабил хватку. — Так, да. Второй — вот эту, ребристую. Левее. Нежно, нежно давай, так. — Элайджа протолкнул пальцы внутрь. На них тут же вялой струйкой потекло что-то теплое, а самые кончики легонько щипнуло током. — Пережал. Нет, не критично, не делай такие испуганные глаза.       Гэвин тут же смущенно сморщил нос и еще больше ослабил хватку.       Теперь трубки — и чужие кисти — слегка давили на запястье. Ощутимого неудобства это не доставляло; Элайджа спокойно нащупал контакты процессора и отключил их, затем — крепко сжал блок памяти и потянул наружу. Он вышел с мягким чавканьем, будто из влажной земли, и на его черной матовой поверхности остались синие разводы. — Это, — Элайджа показал Гэвину блок памяти. — Вся наша Хлоя. Все ее шутки над тобой и рецепты мексиканской дряни, которую ты обожаешь. Гэвин потерянно взглянул на пустой корпус: — Но… — Ты слышал о последней разработке Киберлайф? — перебил Элайджа.       Развернулся на босых пятках и пошел в спальню, зная, что Гэвин пойдет следом. — Скин, — мечтательно пропел он. — Полная имитация кожных покровов. Несовершенство, царапины, румянец; Хлоя сможет сбросить его до изначальных параметров или настроить под себя. Стать рыжей. Или брюнеткой. Зеленоглазой, — Элайджа улыбнулся. — Но под скином — новейший прочный углепластик. Она сможет подключиться к любой технике, лишь прикоснувшись и деактивировав скин; в любой момент она может показать свое истинное лицо. — Элайджа распахнул дверь перед Гэвином. — Лицо совершенства.       ST600 стояла, подсоединенная к манипуляторам; неактивированная. Совершенно белая. Лицо ее было безмятежно расслабленно, будто у спящей.       Гэвин смотрел на нее почти испуганно: — Но если можно просто, — он сжал зубы. — Просто вот так вот. С ними. Разве Хлоя — тогда — живая? Все ее шутки эти и — и — смех?       Элайджа безмятежно пожал плечами: — Не знаю, — ответил он. — Изначально в андроидах заложена только симуляция эмоций. Но, — он встал сзади белого манекена и погрузил блок памяти внутрь головы, — кто знает. В конце концов, если она сама в это верит…       Панель с щелчком встала на место; более совершенная, удобная модель. — То почему бы ей не быть живой? — спросил Элайджа.       Грудь манекена слабо затрепетала.       Хлоя сделала первый вдох.       Если Гэвин восхищался Андерсоном, то Элайджа — безусловно — восхищался Карлом Манфредом; он, как и профессор Стерн, был мало знаком Элайдже лично, но творчество мистера Манфреда и его личность — то, как держался он на публике, как демонстрировал себя, о чем думал и говорил, — казались Элайдже… необычным.       Завораживающим.       Элайджа имел честь однажды посетить выставку; это было аккурат после того, как Хлоя прошла тест Тьюринга, и тогда Элайджа часто выводил ее «в свет». Выставка была совсем свежей, Детройт — первым городом числился в списке, а дальше были еще несколько штатов в Америке, и даже в Канаде. Сливки общества благосклонно здоровались с Элайджой и улыбались Хлое.       Хлоя была… Волшебной: темно-синее платье с пышной юбкой, достающей до колен, по самому краю белая оборка вьется, плечи открытые — будто привет из далекого детства, когда самыми красивыми были девочки вот в таких платьях, со светлыми глазами и яркими улыбками, которые — так же точно — носились меж домов и заливисто смеялись. И Хлоя была такой девочкой; выросшей, но не повзрослевшей.       Тонкой озерной нимфой.       Прекрасной морской феей.       Гэвин со Стивеном — встретились, наконец, вживую, — исспорились до хрипоты; перебрали образов Хлое, наверное, тысячу. Элайджа наблюдал за этим с легким снисходительным недоумением: он знал, что Хлоя должна выглядеть невинно и совершенно, а то, каким образом простые смертные собирались это организовывать, его не волновало.       Мистер Манфред тогда — неожиданно — ласково и уважительно, совсем по-джентельменски отнесся к Хлое: поцеловал ее руку и, придерживая за локоток, аккуратно водил между картин. Хлоя увлеченно слушала его, восхищенно прикрывая ресницы, и на лице у мистера Манфреда было какое-то — совершенно — довольное выражение лица.       Еще неделю Хлоя заливалась соловьем о гуманизме и философии, и Элайджа пошутил: — Если бы мне нужен был революционер — я бы отдал его на воспитание Карлу.       Он тогда не знал, что это ничерта не шутка.       Новость до него донес, опять же, Гэвин; иногда Элайджа благодарил всех богов за то, что его братом был именно Гэвин, и за то, что Гэвин решил стать именно полицейским. Потом, конечно, одергивал себя: какие боги, прости ты Боже.       Так вот, новость донес Гэвин: с дурной привычкой своей не ворвался ночью в спальню, но вызванивал его так долго и упорно, что потом даже вспомнил о теоретической способности Хлои принимать вызов — потом долбился к ней с упрямством осла. — Карл Манфред, — заявил он стоило Элайдже поднять трубку. — Зная тебя, тебе просто необходимо знать. Прострелен позвоночник. Теперь не сможет ходить, жалко деда; нападение совершено сегодня вечером, преступника уже задержали. Такие мрази все в этом вашем высшем светском, — неожиданно тоскливым тоном вдруг сказал Гэвин, — мистер Манфред успешнее? Получите, мистер Манфред, покушение на вашу жизнь. Выжили? Сейчас добьем. Хорошо хоть дед себе умный дом установил — ему нас вызвало. — Молодой человек, я не настолько стар, — прохрипели на заднем плане; Гэвин фыркнул: — Простите, — а потом вдруг вскинулся. — Вы вообще в машине скорой должны быть! Я перезвоню.       Не перезвонил.       Элайджа все это время не находил себе места; в груди теснило и обдавало жаром. Он метался из угла в угол, и Хлоя, махнув рукой на попытки уложить его обратно в постель, вернулась на станцию подзарядки. Она несколько дней кряду жила на коротких периодических перехватах энергии; Элайдже требовалась постоянная помощь в мастерской, для того чтобы верно собрать экзоскелет, на который потом встанут пластиковые мышцы с контрольными центрами скина. Без Марко это было сделать сложнее, но он отправился на открытие офиса Киберлайф в Огайо, и исправно пояснял инструкции по необходимости.       Элайджа застыл; он почувствовал, как что-то неясное промелькнуло в его мыслях.       Огайо. Офис. Марко. Скин. Экзоскелет.       Андроид.       Инвалидам нужна сиделка.       Разве они живые? — Алло? — раздался утомленный голос Питера; было слышно, как заворчал сонно Харви. — Элайджа, ты ебанутый, но даже ты обычно спишь в это время. Причина? — Нам нужна сиделка, способная, — Элайджа закусил нижнюю губу; пожевал ее клыками, ощущая что-то неправильное при этом, и немного невнятно закончил. — Вызывать доверие. Повести за собой. Постоять за хозяина в рукопашном бою и с любым видом оружия. — Электроленин? — влез Харви, заняв параллельную линию. — Чтобы твоих обожаемых куколок рано или поздно загнобили, и они собрали революцию? — Именно, — прошептал Элайджа.       (Предварительный проект прототипа RK200 «Маркус» был готов уже через неделю.)       Хлоя смотрела на него осуждающе, но не мешала: ни когда он сказал ей об этом, ни когда он взламывал доступ на документах. Когда же Элайджа показал ей запись, она слегка безразлично пожала плечами: — Ты знал это, — легко сказала она; кошкой вытянулась на продавленном диване и положила голову ему на колено. — Времена меняются.       И она была права.       Его команда — самый первый Киберлайф — потихоньку отходила от дел: Питер, Харви и Луи давно уже получали только процент основателей, Марко ждал первенца, а Стивен…       Элайджа вздрогнул — Гэвину пришлось брать отпуск за свой счет тогда, чтобы Элайджа не загнулся окончательно. Гэвин прижимал его за плечи к себе, ветер завывал в почти голых кронах и перестукивался ветками; было жуть как холодно, и Стивен улыбался своей выцветшей — черно-белой, керамической — улыбкой с надгробной плиты.       В его глазах можно было разглядеть отблеск яркой солнечной весны.       Элайджа толком даже не знал, был ли Стивен первым; если догадался он — в химии разбиравшийся не от слов «совсем не», но все же не очень, — то догадаются и другие. То догадаются и другие — перегнать тириум и несколько токсичных — достаточно дешевых — веществ в наркотик. То догадаются и другие — употреблять.       И сколько еще умрет от этого?       Элайджа качнул головой и глянул на Хлою; она внимательно изучала договор «по собственному желанию», составленный неким Элайджей Э. Камски, но на котором еще не было ни подписи, не печати. По условиям договора, некий (ничтожный) процент дальнейшей прибыли Элайдже еще полагался; но — как основателю и владельцу технологии.       Не более того. — Ты не слишком недоволен этим, — сказала Хлоя. — Но все же. Почему? — Я сам собирался уходить, — ответил Элайджа. — Но мне дичайше не нравится то, что это все было провернуто за моей спиной.       Они замолчали. Элайджа повторно проглядел электронные варианты бумаг; в их дико современном мире все самое важное все еще хранилось в толстых цветных папках, которыми были уставлены полки его рабочего кабинета, главного архива Киберлайф и хранилища основных офисов прочих крупных компаний. Оцифрованные версии кое-где были нечеткие; будто цифровали на дешевеньком сканере, которых обычно понатыкано в канцеляриях для срочных нужд. — И что ты собираешься делать?       Элайджа улыбнулся; он хитро глянул на Хлою и открыл окно с прописанным кодом: — RK800, — сказал он. — Первый андроид-детектив. Жутко секретная разработка; я к ней даже не допущен и знать не должен. Но…       Хлоя улыбнулась: — Ты знаешь и переписываешь код. — Я знаю и переписываю код, — согласился Элайджа.       Через полтора месяца Элайджа подписал бумаги; купил дом в пригороде и выгодно продал квартиру. Гэвин стал ездить к нему чуть реже, зато — почти всегда брал не один выходной, чтобы уравновесить все это.       Наличие приличного количества накоплений и кучи свободного времени способствовало новым попыткам добиться совершенства; потихоньку дом оплетала нейросеть из коллективного сознания семи номерных Хлой, от которых первая — настоящая — единственная — была просто в восторге.       Гэвин их сторонился, и вздрагивал каждый раз, когда нечаянно путал Хлою с номерными.       Особенно часто, почему-то, с тринадцатой.       Это был первый — и, черт возьми, — единственный раз, когда Элайджа видел Гэвина пьяным вдрызг.       Он сидел, сгорбившись, на краю бассейна; в воздухе сильно и резко пахло спиртом. Семерочка стояла коленями прямо в осколках бутылки какого-то дешевого пойла, с бинтом в руках, но Гэвин даже не смотрел на нее, и его рука расслабленно лежала ладонью вверх на колене.       Кровь в зимнем полумраке была черной. — Гэвин? — тихо позвал Элайджа; Гэвин даже не двинулся. — Гэвин?       Раздался глухой, сипящий звук; плечи Гэвина дрогнули, грудная клетка тяжело шатнулась, будто изнутри по ней ударил таран. Элайдже вдруг до боли страшно и муторно; он жестом попросил Семерочку уйти, забрав у нее бинт, и опустился с другой стороны от Гэвина.       Лунный свет выбелил его скулы и нос; очертил надбровные дуги, и глаза казались запавшими еще глубже, а круги под ними — еще чернее. Ресницы были безразлично полуприкрыты, как у рептилии.       Элайджа попытался в третий раз: — Гэвин?       В ответ — тот же звук. Глубокий, отчаянный вздох. Гэвин открыл рот и тут же закрыл, сглатывая; затем открыл снова: — Он умер, — сказал Гэвин, и влажный звук, вырвавшийся из его горла, меньше всего был похож на всхлип; скорее, на то, будто Гэвину разорвали легкое, и это кровь хлюпала где-то там, внутри. — Он разбился. А-авто, — глотнул воздуха, — а-автокатастрофа. Как родители. Как н-на судьбе н-написано.       Элайджа почувствовал, как внутри все сжалось. Гэвин зашарил рукой там, где раньше стояла Семерочка; Элайджа услышал, как зазвенели осколки, а потом Гэвин поднял руку — и они блестками сверкнули в темноте.       Как звезды.       Как алмазы.       Как самые чистые слезы и северное сияние. — А Хэн-нк, он, он, знаешь, — Гэвин подавился смешком. — Он жить больше не хочет. Я… Я боюсь за него. Элайджа, — Гэвин повернулся к нему; глаза у него распахнулись и стали совсем безумными, — Коул — умер, умер, понимаешь, ему одиннадцать было. Одиннадцать. Коулу, понимаешь, а-а мне — за Хэнка. Страшно. Больно. Я, я мразь, да, я…       Элайджа рывком притянул Гэвина к себе; Гэвин стукнулся носом об его ключицу и продолжал что-то сбивчиво шептать, все жарче жарче и жарче, срываясь в хрипы, пока Элайджа не почувствовал, что футболка на плече намокла. Он все это время растерянно гладил Гэвина по дрожащей холодной спине; отчетливо чувствовался каждый позвонок, и больно врезались в пальцы лопатки. Они вместе легонько покачивались из стороны в сторону, и Элайдже было все равно, что осколки в чужой ладони больно царапали шею сзади.       Утром они молча вытащили их всех; обработали и забинтовали. Гэвин отводил глаза.       Они никогда не вспоминали ту ночь.       (Через три дня в напарники к Гэвину поставили Криса Миллера.)