А ты любишь покойника больше, чем всех живых

и названия нет у этого страшного чувства: и не боль и не грусть, а нутро твое черство и пусто. и не плоть разрывающий вопль, не крик — молчание навзрыд. © дзёси икита

Клаус знает, что не должен. Он слышал про ебаный эффект бабочки. Даже фильм смотрел с тем красавчиком. Он знает, что прижимать Пятого к стене, плохая затея. Ведь ему, несмотря на поганый старческий характер, всего тринадцать. А обижать маленьких плохо, но этого же хрен обидишь. Себе дороже. — Ты спасёшь его, номер Пять! Отправишься прямо в ту зловонную дыру, в тот самый окоп и оттолкнёшь его от пули. Пятый не проявляет ни единой эмоции. Они будто ведут светскую беседу за завтраком. — Это может вызвать апокалипсис. Или что-нибудь похуже. — Апокалипсис у нас уже и так на носу. А что может быть хуже? Пятый равнодушно пожимает плечами. — Порабощение человечества пришельцами, например. — Завязывай с этой хернёй, брательник! От одного выжившего солдата к нам не прилетят инсектоиды-мегаломаньяки. Он отпускает Пятого и сжимает руками виски. Он так заебался. Боже, у него совсем не осталось сил. Может, хер с ним, пусть весь мир летит в пизду. В здоровенную такую, волосатую пиздень. Потому что единственного важного для него человека больше нет, уже пятьдесят лет как нет. Он уже не тот Клаус с пьянками, гулянками и таблеточками. Он воевал целый год на войне, которая впоследствии станет одним из главных чёрных пятен в истории страны. Он не хотел в этом участвовать, но выбора не было. Он воевал только за себя, а потом ещё за Дэйва. С тех пор, как Дэйв умер, у Клауса внутри образовалась огромная зияющая рана, которая даже не думает заживать. Он хочет кричать каждый раз, когда вспоминает. А вспоминает он постоянно. И он кричит — всем своим существом воет в бездну. Потому что жить без Дэйва невозможно. Он каждый день думает, что не сможет, не доживёт до следующего, но каждый раз доживает и недоумевает — почему? Почему не умер там, в окопе? Почему кто-то вроде Дэйва гниет в земле, а он жив? Вопросы без ответов. — Я жить без него не могу. — Понимаю, что ты чувствуешь, — говорит Пятый со старческим снисхождением, как будто знает об этом мире куда больше. — Да что ты можешь понимать? Ты тридцать лет ебал пластмасску! — Не смей говорить о ней так! Клаус корчит рожу. — Может быть, ты ещё и о маме думаешь, как о неодушевлённом предмете? — Мама — другое дело. — Клаус, — говорит Пятый убийственно серьёзно, — ты прекрасно знаешь, что надо делать. И это правда. Горькая, противная правда, которую Клаус не хочет проглотить. На этом их разговор заканчивается. Клаус не готов дожать Пятого. А Пятый… пиздюк хорош, ничего не сказать. Это ж надо накопить столько желчи и сарказма, чтобы так и хлестало. И начинается бесконечная борьба. Клаус трезвеет. День за днём становится легче. Меньше выкручивает суставы, меньше болит всё тело, глаза уже не жжёт, как будто их бросили в пекло вулкана отдельно от тела. Это невероятно сложно, не подумайте. Он в миллиметре от срыва буквально каждую секунду. Но те, кто говорил, что любовь сильнее всего, возможно были не такими уж тупыми уебанами. Это случается в пятницу. Клаус запоминает этот день на всю жизнь. Он выполз на улицу за энергетиком, а там, на пересечении улиц, стоял он. Клаус бежит за ним с банками, гремящими в пакете, и сердце его выпрыгивает из груди. И не только из-за плохой физической подготовки. На этот раз поймать тень не удается. Следующий раз происходит, когда Клаус ест заботливо приготовленный мамой завтрак. — Привет, — говорит Дэйв. А у Клауса комок в горле и слезы в глазах. Он ответить не может. — Привет, — голос хрипит. — Я, пожалуй, оставлю вас наедине, — говорит мама. И откуда только знает? Пятый появляется на кухне и, самодовольно хмыкнув, уходит. Вот ведь самовлюбленный ублюдок. Ну да чёрт с ним. Клаусу столько всего нужно сказать.