Яд ревности

Плавный, почти неощутимый толчок, и гул двигателей сменился нарастающим ревом торможения. Самолет, тяжело вздохнув, покатился по взлетно-посадочной полосе аэропорта Пулково. За иллюминатором проплывали знакомые до боли огни родного города — Санкт-Петербурга. Шесть лет. Целых шесть лет он ждал их возвращения, заливаясь огнями и утопая в дождях, точно так же, как и в день их отъезда. Изольда нервно щелкнула застежкой на своем кожаном рюкзаке. Ее пальцы, тонкие и длинные, слегка подрагивали. Не от волнения, нет — от раздражения. — Ну, наконец-то, — выдохнула она, вставая и с силой доставая свою сумку с верхней полки. — Я уже начала думать, что мы приземлимся прямиком в следующем году. Тристан, ее брат, напротив, сохранял ледяное спокойствие. Он не спеша поднялся, поправил темные волосы и снял с полки свой единственный, аккуратно упакованный чемодан. Его движения были выверенными и экономичными, как всегда. — Терпение, Из. Мы уже здесь, — его голос был ровным, глубоким бархатом, который так контрастировал с ее колким сопрано. Они молча прошли к выходу, вливаясь в медленный поток пассажиров. Вечерний воздух встретил их прохладой и запахом авиационного топлива, смешанным с сыростью питерского вечера. Изольда заерзала, доставая телефон. — Ну, где они? — возмущенно проговорила она, вглядываясь в экран. Ее лицо, обычно выражавшее надменную скуку, сейчас исказилось обидой. — Сегодня должна же вернуться их обожаемая принцесса! Неужели они не хотят, чтобы их драгоценная доченька тащилась через весь город одна, как последняя Золушка? Она повысила голос, явно рассчитывая, что ее слова ранят того, кому были предназначены, даже через расстояние. Тристан, не отрываясь от своего телефона, хладнокровно и резко парировал: —Успокойся, истеричка. Аня уже дома. Вместе с Тёмой. Изольда замерла с открытым ртом, ее драматичный монолог оборвался на полуслове. —Как это? — прошептала она, и в ее глазах мелькнуло неподдельное недоумение и боль. — А мы? Мы что, не часть этой семьи? Тристан наконец посмотрел на нее. В его взгляде не было злости, лишь усталая умудренность, неподобающая его возрасту. —А мы возьмем такси, сестрица. Как самостоятельные, взрослые люди. Или тебе нужна позолоченная карета? — Вот же… — фыркнула Изольда, с силой швыряя сумку на землю. Ее рыжее каре взметнулось порывом ветра. — Вот же любимчики! Идиоты! Но протест был слабым. Гораздо сильнее обиды была горечь, подступавшая к горлу. Она отвернулась, делая вид, что пристально изучает расписание рейсов, лишь бы брат не увидел блеска на ее глазах.

***

Тем временем в просторной гостиной загородного дома царила картина идиллии, от которой у Изольды выступили бы слезы ярости. Воздух был сладким от запаха только что испеченного яблочного пирога и дорогого чая. В большом камине потрескивали дрова, отбрасывая теплые, пляшущие тени на стены, увешанные семейными фотографиями. Вся семья была в сборе. Хозяин дома, Кирилл спокойно, восседал в своем кожаном кресле. Рядом, на диване, пристроилась его сестра, Ирина, женщина с мягкими чертами лица и добрыми глазами. В центре всеобщего внимания, на самом удобном диване, сидели двое — Анна, родная дочь Кирилла, и ее жених, Артем. Они вернулись из Лондона на неделю раньше, и их возвращение уже успело стать главным семейным праздником. Ирина, заметно растроганная, протянула руку и накрыла ладонью руку Ани. —Ну вот, — начала она с легкой дрожью в голосе. — Артем и Аня… остались последние годы обучения в Лондоне. И вы уже совсем взрослые, самостоятельные. Не верится. Я помню, как я и твоя мама, Анечка, Зоя… — голос Ирины дрогнул на имени покойной женщины, — как мы нянчили вас с Артёмом. Правда, Зои с нами нет так много лет… — она грустно улыбнулась, и в комнате на мгновение повисла тихая, почтительная пауза. Кирилл одобрительно кивнул, его взгляд встретился с взглядом его нынешней жены, Авдотьи, которая сидела чуть поодаль, словно не желая нарушать момент. — Но у тебя, Анечка, — продолжила Ирина, ободряюще улыбаясь, — появилась такая прекрасная… мачеха. Авдотья, я бесконечно благодарна тебе. За то, что вырастила такую чудную девочку, как Аня. За то, что смогла полюбить ее всем сердцем. Ведь большинство мачех, знаешь ли… не особо жалуют падчериц. А ты — исключение. Ты настоящая мать. Анна, сиявшая от счастья, мягко покачала головой. Она повернулась к Авдотье, и во взгляде, которым они обменялись, была такая нежность и глубокая, безоговорочная любовь, что стало понятно: между ними нет ни капли формальности. —Тетя Ира, — тихо, но твердо поправила она. — Авдотья мне не мачеха. Она моя мама. Вторая мама, данная мне судьбой. Слова повисли в воздухе, наполненные такой искренностью, что у Ирины навернулись слезы. Авдотья, женщина с строгим, но прекрасным лицом, не смогла сдержать улыбки. Она поднялась, подошла к Ане и, не говоря ни слова, обняла ее, прижавшись щекой к ее волосам. — Мы с тобой уже обнимались сегодня, — прошептала она, и ее обычно уверенный голос дрогнул. — Но я не могу удержаться. Просто не могу. — Как это мило, — просияла Ирина, вытирая платочком уголки глаз. — Просто замечательно. Вся семья в сборе. Ну, почти вся… — она огляделась с преувеличенной озабоченностью. — Только вот проблема: наши старшие дети куда-то подевались? Тристан с Изольдой должны были уже быть здесь. В этот самый момент в прихожей послышался скрип открывающейся двери, сдержанные шаги и звонкий, раздраженный голос. Семья замерла. В дверном проеме гостиной появились Тристан и Изольда. На их лицах и одежде лежала печать усталости с дороги. Изольда, увидев собравшихся, застыла с выражением театральной обиды. Тристан стоял позади, его лицо было невозмутимой маской. Авдотья медленно выпрямилась. Ее улыбка мгновенно исчезла, уступив место сдержанной, холодной вежливости. Ее взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул по Тристану. —Тристан. Изольда. Добрый вечер, — проговорила она ровным, лишенным эмоций голосом. Пауза стала тягучей и некомфортной. — Тристан, — продолжила она, обращаясь исключительно к нему, — ты мог бы и сам доехать до дома. Ты не ребенок. Тристан опустил глаза. Его плечи слегка ссутулились, хотя в его позе не было ни капли подобострастия — лишь привычная покорность перед неизбежным. —Извини, — тихо сказал он. И это слово, это подобострастное «извини» стало последней каплей для Изольды. Вся ее накопленная за годы обида, ревность и боль вырвались наружу. — За что?! — закричала она, ее голос сорвался на высокую, визгливую ноту. Она сделала шаг вперед, сжимая кулаки, ее глаза блестели от невыплаканных слез. — За что ты извиняешься? Я не поняла, мама! Ты не видела меня шесть лет! Шесть лет! И это все, что ты можешь сказать? Холодное «добрый вечер» и упрек?! Она задыхалась, ее грудь бурно вздымалась —Ну хоть обними меня что ли! Или… — ее голос дрогнул, и в нем послышалась детская надломленность, — или вся твоя любовь ушла к Ане? Ей одной? Так и скажи! Ее крик раскатился по уютной гостиной, разбивая хрупкое стекло семейной идиллии. Все застыли в шоковом молчании. И только Тристан, не поднимая глаз, сжал ручку своего чемодана так, что его костяшки побелели.

КОНЕЦ