наказание

      Дазай — сущее наказание.       Она приходит и уходит ещё до дымчатого рассвета. Уносит с собой запах секса, который не смыть ничем, и — частичку Чуи. Мерзко, наверное, но у неё под ногтями — его кожа, которую она так медленно и методично рвёт, сладко на ухо выстанывая худшие проклятья.       Между прочим, её ногти — аккуратные и длинные (как не ломает, снова и снова перезаряжая отнюдь не дамский револьвер?). Ими Дазай впивается не только в спину Чуе. Ими она впивается прямо в воспалённый мозг. Неспешно скребёт по черепной коробке, как по подарочной бумаге очередного презента, и умело изображает предвкушение (ох уж эти женщины…).       А потом вскрывает играючи и запускает руку внутрь, безжалостно перемешивая спекшееся в последней заварушке содержимое. Ей смешно, она почти довольна, а Чуе хочется орать благим матом — на неё и на себя. Собственно, так он и делает, когда близится к концу короткое терпение. Впрочем, это единственное, что у него короткое. Дазай сообщает об этом как бы невзначай, теша гордость мужскую и тут же наступая на горло гордости общечеловеческой, равной для обоих полов.       Если это то, ради чего Дазай (не) с ним, то Чуя, казалось бы, должен быть не против. Удобнее всего оставаться деловыми партнёрами с привилегиями, без оглядки на прошлое и без шансов на будущее. Нет надежды — нет опрометчивых шагов, за которые из мафии выносят вперёд ногами.       Но Дазай опять приходит, опять сбрасывает чёрный плащ и опять протягивает забинтованные руки к Чуе. Тот давно собирается спросить, что там под повязками, но благоразумно (в кой-то веки) сдерживается. Дазай проще обнажить перед ним тело, чем хоть одну десятую своей реальной жизни (и ведь было бы не так плохо, если бы самоповреждение составляло всего-навсего одну десятую от целого).       — Развязались, — как-то говорит Дазай.       Она сидит на краю постели. Абсолютно голая и бесстыдная, выпрямляет рассечённую шрамами спину и заправляет за уши тёмно-русые пряди. Колени сомкнуты, щиколотки скрещены, и сошло бы за лёгкий флирт, если бы не шалый взгляд и отсутствие нижнего белья. Ёбаный же свет, думает Чуя, и принимает поданные ему руки. Берётся за растрёпанные концы бинтов и, перетянув их, вяжет хрен разбери что (оказывается, не всегда ясно, где морской узел, а где — обыкновенный).       Дазай смеётся своим глубоким хрипловатым смехом и притворно закатывает глаза.       — Даже узел завязать не можешь?       Чуя огрызается моментально:       — Я не специалист. Это ты у нас по семь раз на неделе петли вяжешь.       Чуя знает, что Дазай не хочет жить. Дазай знает, что Чуя знает. Они оба всё знают.       И впервые это настолько некомфортно, что крышесносный секс приходится заменить сном на разных половинах огромной гостиничной кровати.       — Его звали Одасаку.       Дазай говорит самой себе, отмахиваясь свободной рукой от сигаретного дыма, и взводит курок.       — Его звали Одасаку, — повторяет она, наведя дуло револьвера на человека у стены (провинился перед Мори — добро пожаловать на тот свет). — И он за целую жизнь никого не убил.       Взгляд — сталью по горлу. И вдруг — мелко дрожащая кисть. Чуя не замечает сначала, а затем, когда всё же замечает, не особенно верит в это (женщины, подобные Дазай, умеют играть). Но факт остаётся фактом. Гладкий, до блеска начищенный ствол револьвера едва-едва дёргается и явно метится в грёбаное кирпичное н-и-к-у-д-а.       (день, когда мафиози промахивается, — день казни; как же хорошо, что Мори здесь нет).       Чуя ждёт ещё немного, наблюдая за этой немой агонией, и произносит бездумно, потому что для него уже всё решено:       — И ты больше не убьёшь.       Дазай поворачивается к нему и смотрит чёрт пойми каким взглядом (что-то между обыкновенно несерьёзным «я прикончу тебя» и необыкновенно серьёзным «спасибо»). Глаза — как автокатастрофа. Широко распахнутые, застигнутые врасплох, видящие неотвратимое за секунду до столкновения на таранной скорости.       И вот оно — в железо, мясо и кровь.       Чуя перехватывает чужое запястье и неожиданно легко разжимает деревянные пальцы. Револьвер с металлическим лязгом падает на грязный асфальт, к ногам Дазай, и человек у стены падает тоже — на колени, на ладони, раздирая их, и всё застывает в какой-то нелепой театральной сценке. Неподвижность воистину гротескная, отдающая чёрно-белым нуаром старых фильмов, но дальше сценарий никто не прописал, и приходится импровизировать.       — Иди в машину, — тихо произносит Чуя. — Я сам.       Вытянутая вперёд рука безвольно опускается.       Они никогда не обсуждают свои планы, но Двойной чёрный незаметно переходит к новому формату работы. Дазай больше не бьёт и не стреляет на поражение. За неё это с готовностью (смех какой) делает Чуя.       Если бы Мори узнал, то Дазай путь к верхушке был бы заказан. Но Мори не узнает. После Порчи Чую здорово подводит память, и даже при желании он не сумел бы рассказать, как приканчивал тех, кто за счёт чужого (недо)милосердия выжил. Кровавые предрассветные часы — какой-то тёмный тупик в сознании. Всё, что помнит Чуя, — силуэт Дазай, которая осторожно склоняется к нему и мягко касается его щеки.       Прямо-таки ангел. Жаль — крылья чёрные. Можно считать, что были белыми и просто обгорели, но от этого жаль не меньше.       Чуя кашляет, чувствуя, как на каждый резкий вдох-выдох трещат переломанные рёбра.       — Доброе утро, — говорит Дазай, склонив набок голову. — Ты проспал почти двое суток.       Чуя цыкает и отворачивает голову к окну. Там — рассвет. Там — холодное солнце.       — Сообщила Мори, что ты умер, но он не поверил. Сказал, такие, как ты, с собой целый город забирают. В принципе, правда. Так что в следующий раз я придумаю что-нибудь поинтереснее, — Дазай зевает, точно от скуки, а у самой под глазами — болезненная синева трёхдневной бессонницы. Чуя знает, в чём тут суть, но делает вид, что не замечает. Так, в конце концов, проще.       Она, наверное, всё-таки сведёт его в могилу. Она — то ли Порча, то ли Дазай, хотя порой они удивительно схожи по своему разрушительному потенциалу. Да и вообще. «Смутная печаль» — его способность, но почему-то её живое (?) воплощение — Дазай.       Женщина, ради которой стоит убивать?       Что ж, Чуя и так убил бы. Ему не нужны причины. Когда они понадобятся, всё будет кончено.       Чуя готов заржать от абсурдности происходящего, но работа есть работа.       Сегодня они играют до чёрта смешной спектакль перед токийской мафией: Чуя строит из себя вестника мира; Дазай — его очаровательно пустоголовую спутницу. В принципе, было бы не так смешно, если бы каждый в этом зале не держал при себе ствол, а на нулевом этаже не дожидались своей очереди вооружённые до зубов громилы. Одно неверное слово, и владельцу ресторана придётся попрощаться с роскошью, приносящей ему отличный доход. Воздух здесь словно пахнет газом. Кто-то должен дать искру.       Токийская мафия наслышана о Дазай, но знать её в лицо — не знает. Именно поэтому Дазай отзывается на какое-то идиотское имя (такое мог выдумать только Мори) и капризно надувает вишнёвые губы, делая вид, что обсуждения рынков сбыта слишком сложны и скучны для её свободного от мыслительной деятельности мозга. Хорошенькая девочка обязана вести себя так: сидеть, прильнув к плечу своего спутника, и время от времени говорить, что хочет ещё вина.       (следя за бокалом, чтобы над ним не дрогнула рука официантки).       Чую захлёстывает мрачное веселье. Он, значит, не умеет драться, потому что в руках ничего тяжелее бумажек сроду не держал, а она, значит, не способна запомнить больше трёх слов подряд, потому что красотке незачем думать. Цирк. Ёбаный цирк. Впрочем, Чуя ни разу не видел Дазай при полном параде, так что оно того определённо стоит (блядски идеальное тело в блядски коротком платье).       — Так что там с Двойным чёрным? — спрашивает один из мелких токийских боссов. — Не привезли с собой? Мы рассчитывали познакомиться с вашими лучшими исполнителями.       — К сожалению, они не смогли приехать. Задание, — врёт Чуя, даже глазом не моргнув.       — Очень жаль. Они, знаете ли, уже превратились во что-то вроде страшилки на ночь. Мори-сану повезло иметь при себе таких людей.       — Мори-сан умеет подбирать.       — Вот потому-то мы хотим видеть их. Мы вам показали все козыри, а вы свои прячете.       Дазай медленно ведёт указательным пальцем по тыльной стороне ладони Чуи. Получается, их лимит доверия исчерпан. Получается, их ложь раскрыта. Получается, им не уйти отсюда просто так.       Чуя снимает перчатки и отдаёт их Дазай.       Им удаётся оторваться от токийских псов, и Чуя приходит в себя на каком-то складе. Повсюду стоят ящики. На самом низком из них сидит, подобрав босые ноги под себя, Дазай. От её прически и макияжа не осталось ничего, но так даже лучше (привычнее), потому что запросто вспоминаются ночи, когда Чуя втрахивал Дазай во все горизонтальные поверхности подряд.       Она держится за подол вымазанного кровью платья и прикрывает им бёдра, как стыдливая девочка, которая впервые попала на студенческую вечеринку и которой завтра нужно отправляться по правильным и — главное — законным делам. Чуя уже понимает отчётливо: у неё одно дело, и оно долго будет стоять костью поперёк горла Мори.       — Тебя заберут через пару часов, — сообщает Дазай. — Я вызвала подкрепление.       — А ты куда?       — А я? Не знаю.       И смеётся, сумасшедшая, смеётся с явным облегчением, небрежно стирая костяшкой указательного пальца угольную черноту под глазами. Чуя кивает. Это — отличный знак. Раз может двигаться, значит, Дазай сняла Порчу быстро, и он сумеет остаться в строю.       — Если отправят за мной — пойдёшь? — спрашивает она, словно речь о чём-то повседневном.       — Пойду.       — И будешь охотиться за мной, как все?       — Буду.       — Что ж, — Дазай соскальзывает с ящика и надевает небрежно оставленные на бетоне туфли. — В таком случае — ещё увидимся.       — Надеюсь, нет.       — Я тоже.       Дазай жмёт голыми плечами и подходит к Чуе. Каблуки гулко стучат по полу. Кажется, на один только этот звук сейчас сбежится вся полиция и мафия Токио. А ведь было бы забавно — посмотреть, как у самых дверей столкнутся те, кто не особенно старательно скрываются, и те, кто не особенно тщательно ищут. Но из забавного у Чуи в перспективе лишь байки, которые он станет по возвращении в Йокогаму рассказывать Мори.       Скажет, что Дазай — предательница.       Скажет, что бежала, а куда — не ясно.       Скажет…       Дазай склоняется к нему и целует. Дазай шепчет что-то в губы и кусает. Дазай ведёт мокрой рукой по его щеке.       Чуя возвращает поцелуй. Чуя ловит чужое запястье, обвитое тонким золотым плетением в россыпи маленьких камней. Чуя не сдерживает горькой усмешки и спрашивает, будто это до сих пор имеет какое-то значение:       — Ранена?       — Нет.       — А кровь чья?       — Понятия не имею.       Чуе не нужно иных объяснений. Он знает одно: это было последнее её убийство. А расставаться? Расставаться — привычно. В конце концов, Дазай приходит и уходит… теперь — в никуда. В грёбаное никуда, до которого Чуе с ней вместе не добраться. Если только в качестве ищейки, пущенной по следу к самому обрыву, где им и предстоит сойтись вновь и, возможно, загрызть друг друга.       Как ни крути, Дазай — сущее наказание.       Которое Чуя выбрал сам.