In the dark of the basement

      Мерный стук капель о бетон закрадывался в самые глубины сознания. Давил. Раздражал. Вызывал мимолетные приступы отчаяния. Этот стук капель продолжался на протяжении уже нескольких часов и доводил до нервного тика. А все потому, что после удара любой капли мог раздаться скрежет массивных железных дверей. Звук, с которым они царапали пол, был ужасен. Он бил по мозгам, наждачкой проходился по ушам, вызывая неконтролируемое желание согнуться, сжать зубы и закрыть глаза.       А за этим мог последовать спокойный стук каблуков с железной обивкой. А еще тихая песня.       ОН всегда напевал под нос песню, будто никогда не падал духом и всегда был в приподнятом настроении.       ОН всегда улыбался. Улыбка не сходила с его лица даже тогда, когда ему сломали руку и приковали к земле в жалкой попытке захватить.       ОН всегда был одет с иголочки и очень придирчиво относился к любой складке. Хотя это не волновало его, когда костюм окрашивался алыми пятнами крови или был разорван на кусочки.       ОН всегда носил перчатки, хотя до сих пор неизвестно — боялся ли запачкаться или это просто такой стиль. Однако он всегда снимал их перед «разговором» с любимыми жертвами. Он любил касаться их теплой кожи и чувствовать теплящуюся в них жизнь.       ОН любил общаться с героями. Любил узнавать о них все, а в особенности их причуды. Это было его маленьким хобби. Маленьким хобби, из-за которого ни один герой не вернулся из темноты дьявольского подвала живым. Попасть в подвал — значит подписать себе смертный приговор. Ты не выберешься. Ты обречен. Какой бы силой ты не обладал, ОН уничтожит тебя. Сначала поиграется, но потом уничтожит. С улыбкой на губах, в шикарном костюме и тихой песней на устах, которая будет преследовать тебя даже после мучительной смерти.       Но это лишь участь обычных героев. Не любимчиков. Не его «знакомых». О нет. К своим «друзьям» он питает совсем другую любовь. Особенную. Настолько особенную, что он порой отпускает их обратно. Ну как, выпускает. Выкидывает их оболочки, ведь внутри ничего не остается, стоит ему лишь остаться с ними наедине в одной комнате. Пустота образовывается внутри «живых» тел. Ведь он высасывает из них душу. До последней капли выпивает всю их сущность.       Он оставляет друзей рядом с собой, коллекционирует их у себя на полке, подписывая прозвищами, которые сам дает. Формально они возвращаются в мир. А буквально — умирают в сыром подвале. И тут стоит поспорить, что лучше: выжить и быть ничем, или умереть, сохранив себя?

***

      Я поджала ноги под себя и опустила голову на колени. Было холодно и мокро. Узкая камера пропахла запахом сырости, дохлых крыс и смерти. Руки дрожали, но скорее не от холода, а от страха. Хотя я боялась признаться в этом даже самой себе. Не хотелось сдаваться. Я еще надеялась, что помощь придет. Герои первой десятки найдут нас и спасут. Хотя это был лишь жалкий самообман, чтобы хоть как-то подавить панику, которая с каждым десятком капель все больше распространялась в сознании.       — Эй, ты еще здесь? — моего голоса хватило лишь на сдавленный шепот. Когда я в последний раз громко говорила? Час назад? День? Неделю?       — Да, круглолицая, — голос был недовольным, но уставшим и хриплым. До такой степени, что я могла бы при обычных обстоятельствах счесть, что говорю с древним стариком.       — Как думаешь, сколько мы уже здесь сидим? — провела рукой, размазывая грязь по полу. Наткнулась на маленькую кость. Наверно, крысиная. Надеюсь, что это так, ведь в первые часы я обнаружила парочку человеческих в особо темных углах. Наверно, это были неудачливые герои. Совсем как мы.       — Не больше дня, — он пытался говорить раздраженно. Правда, пытался. Но даже на это уже не было сил. Я чувствовала это и прекрасно его понимала. Силы покинули нас еще в первые часы борьбы. Тогда, когда мы уже осознали происходящее.       — Ты уверен? Может больше. Я почему-то уже не помню звука улиц и лучей солнца на лице, — грязными руками потянулась к щекам в надежде уловить на них то самое ощущение солнца. Но почувствовала лишь холод и застывшую кровь в некоторых местах. Наверно, ранки саднили, однако я этого не чувствовала.       — Это все из-за долгого пребывания в этом месте. Время здесь идет по-другому, — я его не видела. Лишь услышала, как он, тихо крякнув, встал и, шурша ботинками по полу, присел рядом.       Его кожа была до ужаса ледяной, но это не помешало мне почувствовать небольшое тепло, которое сохранилось где-то в глубине его тела. Я положила голову ему на плечо и переплела наши пальцы. Усмехнулась. Раньше он все время злился и ворчал, что это все телячьи нежности, не подобающие мужчине. Все бы отдала, чтобы услышать эти слова вновь.       — Слушай, ангельское личико, — он прочистил горло и продолжил шепотом, видимо не хотел нарушать эту гнетущую тишину слишком громкими словами, — ты не жалеешь?       — Жалею насчет чего? — я безразлично уставилось в темноту перед собой. Я знала, что в паре метров находится проржавевшая решетка, которая совсем не поддается грубым толчкам, а прутья забетонированы очень прочно. Это было первое, что пошатнуло нашу уверенность в том, что мы выберемся.       — Ну, что, — он замялся и отвернулся. Я услышала его учащенное сердцебиение, — что сделала тогда, на Рождественском вечере.       Сначала до меня не дошло. Наверное, это потому, что даже мой мозг уже начал сыреть и покрываться плесенью, от чего мыслительные процессы напрочь не работали. Но затем меня осенило. Я посмотрела на него, точнее в ту сторону, в которой угадывались его очертания. Пожалуй, еще пару дней назад я бы удивилась столь внезапному вопросу. Но сейчас лишь с каким-то спокойствием представляла контуры его побитого после боя лица.       — С чего ты взял?       — Если бы не твой выбор, то всего этого бы сейчас не было, — он выдохнул и крепче сжал мою руку. Думаю, не будь он собой, то я бы определенно почувствовала легкую дрожь. Но я лишь догадывалась, что она где-то внутри его, не доступная тем, кто рядом. Как всегда. Но я уже научилась читать все его внутренние эмоции. На самом деле он был похож на открытую книгу.       Хоть мой взгляд до сих пор был устремлен в лицо парня, скрытое темнотой, мыслями я была далеко.       В Рождественский вечер, который пах пряниками, свежей елкой и рождественским волшебством, я набралась смелости и поцеловала Бакуго под омелой. Ну как, под омелой. Я достала ее из кармана, быстро подняла над нами, хотя она едва не касалась его колючей шевелюры, и поцеловала его. Прямо в губы. До сих пор этот поцелуй с привкусом яблочного пунша теплым воспоминанием греет мою душу. Он тогда так жутко разорался, что я поспешила убежать, чтобы не показать всем своих слез. Мне было до боли в сердце обидно от его реакции. Я, конечно, не ожидала, что он ответит. Но к многоэтажному ору я точно не была готова.       В одном легком платье выбежала из общежития и уселась на ближайшей скамейке. Снежинки, причудливо вертящиеся под мягким светом уличного фонаря, немного успокаивали. Даже когда я начала мерзнуть, не сдвинулась с места. Просто не была готова вернуться на шумную вечеринку, где все, наверное, до сих пор обсуждали этот глупый поступок.       И именно в этот момент что-то мягкое легло мне на плечи, даря такое необходимое тепло. Это был пиджак Бакуго. Когда я обернулась, то парень смотрел в другую сторону, спрятав руки в карманы брюк.       «Замерзнешь, круглолицая. Пошли обратно», — это все, что он произнес, перед тем как развернуться и уйти обратно. Но мне этого хватило, чтобы глупо улыбнуться и побежать следом. Ведь я готова была поспорить, что в последние секунды увидела румянец на его обычно бледном лице.       Теплые воспоминания заставили дрогнуть губы. Приподнять их уголки в едва заметной улыбке. Слегка прикоснувшись к его щеке, я повернула его лицом к себе и тихо прошептала:       — Даже если мы действительно попали сюда поэтому, и я бы тогда знала это, то я бы ни за что не поступила иначе, Кацуки.       Его глаза сначала удивленно распахнулись, а затем лишь закрылись, и он утвердительно качнул головой. Слегка повернув голову, оставил невесомый поцелуй на моей ладони. Я покраснела. Почувствовала, как к щекам подступило тепло. Хотя раньше я бы определенно загорелась помидором полностью.       Этот подвал за каких-то двадцать четыре часа сумел что-то надломить внутри. Заставить апатию захватить все тело, безразличие сковать железными тисками разум. А где-то внутри зародиться чувство животного страха. Того самого, когда слабый зверек ждет в углу своей участи, смотря в темноту перед собой и лишь ощущая дух хищника, но не видя его собственными глазами. И это намного хуже, чем если бы хищник сразу появился и перекусил горло. Ведь ожидание убивает. Медленно и мучительно. Ты сам начинаешь накручивать себя. Сначала ищешь выход, потом просто надеешься, потом впадаешь в истерику. А затем приходит смирение. Такое тихое, простое. Оно означает, что ты уже труп. Уже готов быть съеденным хищником. Но хищник все еще продолжает ждать. Ведь он знает, что смирение — это не конец. За смирением следует отчаяние, медленное безумие, вызванное постоянным напряжением в ожидании смерти. И именно этого состояния он добивается.       И скоро его ожидание окупится сполна. Ведь даже герои в конце концов слабые люди.       — Бакуго.       — Чего? — он резко дергается, будто просыпается от страшного сна.       — Обними меня.       — Круглолицая, ты что, совсем чокнулась? Остынь, — он злобно отворачивается. Будь у него активна причуда, то он бы непременно создал парочку маленьких взрывов. Все же силы быть обычным Бакуго у него еще есть. Похвально. Он действительно силен. И даже не в физическом плане.       Что ж. Ничего не поделаешь.       Я выдохнула и, развернувшись, уткнулась лицом ему в грудь, крепко обняв. Я чувствовала его сердцебиение. Это давало мне силы. Но этих сил было недостаточно. Я устала от ожидания. Очень сильно. Мне хотелось сдаться. Я боялась, действительно боялась того, что в скором будущем может произойти. ОН был опасен. И мы были обречены. Надежды уже не осталось. Осталось лишь громкое сердце Кацуки и его отдаленное тепло.       — Т-ты чего? А ну отпусти. Я не настолько раскис, чтобы…- на этом его раздражение закончилось. А голос по-прежнему был ужасный. Нужно будет попросить что-то с этим сделать Исцеляющую девочку. Да, будет забавно наблюдать за тем, как он попытается увернуться от ее целительного поцелуя.       Его руки опустились мне на талию лишь спустя несколько минут. Он всегда несколько минут воюет сам с собой, но в итоге сдается. Катсуки хоть и колючка снаружи, но на самом деле мягкий внутри. Он нуждается в своей порции понимания и любви. Именно поэтому тогда он пересилил себя и пошел за мной. Будь он немного упрямее, я бы так и осталась мерзнуть и наблюдать за танцем снежинок в свете фонаря.       — Бакуго, я люблю тебя, — что-то внутри уже не замирало при звуке этой фразы. Я отчаянно надеялась, что это лишь сейчас, а потом все вновь станет как прежде. Но я знала, что ошибаюсь. «Потом» уже никогда не наступит.       — Заткнись, ангельское лицо, — он мягко провел рукой по моим запутанным волосам. Я вдохнула исходящий от него запах крови и пороха, хотя последний уже почти исчез.- Ты уже совсем раскисла. А зря. Еще чуть-чуть и эти чертовы герои явятся. Вот увидишь.       Я ему не верила. Хоть и была рада, что хоть в одном из нас теплится крохотный огонек надежды.       И в этот момент двери в ад распахнулись, запустив в помещение теплый затхлый воздух и резанув по ушам металлическим скрежетом, столь непривычным в глухой тишине. Этот звук был подобен грому, раздавшемуся в затихшем мире. Неожиданный, резкий, заполняющий собой все пространство вокруг и не спешащий так просто утихнуть.       Я непроизвольно сжалась, хоть и понимала, что это не подобает герою. Кацуки выпрямился и прижал меня ближе, вцепившись одной рукой в костюм. Его дыхание стало более медленным и глубоким. Он напрягся в ожидании.       Раздался звук тяжелых шагов и легкий мотив «Love Song»*.       Резко включился свет, отчего глаза заслезились.       Перед нами стоял человек в идеально глаженой рубашке с надетой поверх жилеткой. Его брюки были точно подогнаны под чуть худоватые ноги, а на отполированных туфлях не было ни одного пятнышка. Накаченные руки были открыты по локоть, черные перчатки пока что были на своем законном месте. Волосы были в обычном всклокоченном состоянии. Лицо озаряла широкая улыбка. Но в глазах была лишь сталь с легкой примесью сумасшествия.       — Очако-сан! Каччан! Как я рад вас видеть. Ну как вам здесь? Нравится? Я сам подбирал вам «номер», — он спрятал руки за спину и чуть подался вперед. Он был похож на ребенка, который предпринял очередную попытку сделать что-то хорошее и теперь ждет, что его похвалят.       Ответом ему было лишь молчание. Я уже совладала с собой и даже смогла не щуриться от света. Собрав те крохи смелой Очако, которые остались, я с жалостью и ненавистью смотрела на бывшего одноклассника.       — Молчание — знак согласия. Эх, знали бы вы, ка-ак долго я пытался придумать, как бы пригласить вас к себе. И вот, как видите, получилось лишь сейчас, — он виновато развел руками и сделал еще один шаг.— Вас я люблю больше всех. А поэтому долго готовился к нашей встрече. И продумал все от и до.       Я подала голос. Хотя мне эта идея казалась провальной, но стоило хоть попытаться.       — Деку, чего ты добиваешься? Ты ведь не сможешь ничего с нами сделать. Это все лишь твои уловки.       Он глупо уставился куда-то мимо меня, а затем покачал головой.       — Уравити-сан. Здесь только я задаю вопросы. И нечасто отвечаю на заданные мне. В любом случае, ты скоро и сама все поймешь, — его рука протянулась к прутьям решетки. Легкая дрожь прошлась по моему телу. Нет. Я не была готова выйти отсюда. Да хоть вечность в этом сыром подвале, но ни секунды наедине с НИМ. Я уже не верила, что его можно вернуть. Хотя, если бы он вдруг решил стать хорошим, то я бы первая доверилась ему, как бы абсурдно это не звучало.       — Слушай ты, кусок дерьма, я погляжу, ты костюмчик новый прикупил. Что, тот, который я взорвал вместе с тобой, уже совсем никуда не годится? — Бакуго медленно встал, опираясь на стену. Ухмылка озаряла его измученное лицо.- Давай, открой эту собачью клетку и выпусти меня. Хочу поближе рассмотреть твой дерьмо-прикид.       Деку на мгновение хмуро окинул парня взглядом. Да, скорее всего, со стороны Бакуго выглядел жалко, выплевывая вызывающие фразочки, в то время как с трудом ровно стоял на ногах. Я потянула его за рукав, чтобы хоть как-то предостеречь. Заставить замолчать. Я отчаянно хотела сказать, чтобы он не злил ЕГО. От НЕГО можно ждать чего угодно.       — Ты там недавно говорил, что сил набрался. Вот и проверим. Я уже целый день косточки не разминал. Хочешь попробовать мой кулак своим лицом на вкус? Прямо как в старые добрые, Де-еку.       Мидория задумчиво хмыкнул, попеременно окидывая взглядом меня и Кацуки. По его виду можно было сказать, что он раздумывает. Складывает в голове какие-то цепочки, которые ведут к одной из его безумных идей. Его вид был сосредоточенный, а в глазах читалось любопытство. Но это продолжалось недолго. Хищно улыбнувшись, он сложил руки лодочкой, указывая в сторону Кацуки. Он что-то решил. И это что-то ему нравилось намного больше прежнего плана.       — Похвально с твоей стороны. Никогда бы не подумал, что ты такой, Каччан. Ну что ж. Ладно. Мне хочется поскорее узнать тебя поближе. Так уж и быть. Будешь первым. Узнаем, что еще ты скрывал от меня.       Я с ужасом смотрела на Бакуго. Он вымучено улыбался. И теперь я поняла, что он сделал. Он подставился. Заставил Деку выбрать первым его. Он отсрочил мою «смерть», решив идти на нее первым. Я растеряно качала головой, а затем резко вскочила. Нет, не позволю. Ни за что.       — Нет, Кацуки. Ты никуда не пойдешь. Я должна была идти — я и пойду. И не надо что-то делать ради…       — Молчи, круглолицая. О чем ты вообще? Я просто хочу показать этому сукиному сыну, где его настоящее место, — он не смотрел на меня, а его кулаки были сжаты. Я видела, что он едва стоял на месте. Он был настолько напряжен, что казалось, в следующее мгновение сорвется с места и побежит вперед быстрее Теньи. Все мышцы на его руках вздулись. Дыхание было прерывистым.       Я встала между ним и решеткой, уперто уставившись ему прямо в лицо. Плевать, что последние силы, как душевные, так и физические, могли хоть немного помочь мне в «разговоре» с Деку. Лучше сейчас остановить Бакуго. Ведь я не выдержу, если увижу его сломанным. Хотя, уже в тот момент, когда останусь в этой камере одна, я сойду с ума. Исчезну навсегда.       — Ты никуда не пойдешь. Я не отпущу.       — О нет, Очако-сан. Еще как отпустишь, — Мидория времени зря не терял. Он уже отворил решетку.       Я лишь успела обернуться и недоуменно уставиться на раннее такой желанный путь к свободе, как Кацуки отпихнул меня с дороги и лишь шепнул тихое: «Прости».       Стоило ему выйти из «клетки» и сорваться в сторону Мидории, занеся кулак, как перед ним тут же образовался портал и он исчез. Вот так просто. Без единого звука. Был — и нет его. И вряд ли уже я теперь когда-нибудь увижу его вечно хмурое лицо.       Обессилено упав на колени, я пустым взглядом уставилась на Деку. По щекам текли слезы. Начался обратный отсчет до исчезновения Урараки Очако навсегда. В груди разрасталась пропасть. Я буквально чувствовала, будто тело постепенно испаряется. И начинается это с области сердца.       — Зачем?       — Понимаешь, я давно думал, как же заставить Кацуки страдать, — Мидория начал снимать одну перчатку, — физическая боль ему нипочем; раньше он никого не ставил в счет, а значит пытать друзей и близких не вариант — не возымеет должного эффекта. Тогда я оказался в тупике. Ровно до Рождества, — он все еще улыбался и засунул одну перчатку в карман.- Когда я узнал, что Кацуки Бакуго наконец растаял, то был счастлив и зол одновременно. Ведь именно ТЫ стала тем, кто забрал его сердце.       Я сглотнула. Похоже, Кацуки был прав. Все, что сейчас происходит — все это моя вина.       Я с сочувствием смотрела вслед удаляющейся фигуре. Он шел прямо, в своей новой манере засунув руки в карманы. Он даже не скрывался, хотя это было довольно глупо с его стороны, ведь его лицо знал каждый. Обхватив себя руками, я вновь и вновь пробовала на вкус это терпкое «нет», которое до этого никому не говорила. Я знала, что эта встреча не забудется. С неким потаенным страхом, который еще слабо проявлялся, ведь я была далека от опасности, я подозревала, что слово, произнесенное мной с жалостью пару минут назад, аукнется мне в будущем.       — А дальше все пошло как по маслу. Я убиваю двух зайцев сразу. Пополняю свою коллекцию на целых две самые любимые и редкие фигурки! — он счастливо прокрутился вокруг своей оси.- Чтобы уничтожить моего Каччана, оказывается, все время требовалось не так уж и много. Лишь заставить страдать того, кого он по-настоящему любит.       Я открыла рот, чтобы задать вопрос, но меня остановил взмах руки.       — Почему я позволил ему пойти первым тогда? Я подумал, что так будет еще интереснее! Я не доведу до конца свою обычную процедуру. Когда он станет настолько жалким, что взглядом будет молить о пощаде, я приведу его сюда. Заставлю тебя посмотреть на него. Заставлю твой разум сломаться окончательно. А это хуже физических страданий и криков, ты согласна? — он снял вторую перчатку и трепетно провел пальцами по заржавевшим прутьям.- И тогда он, кроме стыда за свой вид, испытает самое что ни на есть отчаяние и вину, за то, что добил тебя. И тогда, только тогда, он станет частью моей коллекции. Как и ты, моя дорогая Очако, — он протянул руку сквозь прутья и провел тыльной стороной ладони по моей щеке.       Его руки были обжигающе горячими. Как и взгляд темно-зеленых сумасшедших глаз. Яркий огонь, который горел где-то внутри, заставлял страх волнами ходить по телу. Хотя тело все больше исчезало. Я чувствовала, что остались лишь плечи, голова и часть ног. Последнее предсмертное движение. Последняя попытка жалкого зверька ускользнуть из лап хищника.       — Не делай этого. Я сделаю все, чего ты хочешь. Дам тебе все, чего ты желаешь, но, пожалуйста, не надо, — отвращение поднялось откуда-то изнутри, но там же и исчезло. Апатия поглотила почти все. Прежняя Очако почти исчезла. Исчезла в портале вместе с Кацуки, исчезла в непроглядной темноте и тяжелой тишине сырой камеры.       — Моя милая, все, чего я хочу — это лишь собрать небольшую коллекцию и ничего более, — Мидория развернулся на пятках и медленно зашагал к двери.       — Ты монстр, — вот такая вот незамысловатая фраза. Обычная констатация факта, на которую ушло все.       — Знаю, — обернувшись через плечо, он одарил меня своей последней улыбкой, — Но это вы создали меня. Только вы. Это, — он указал рукой на себя, — ваших рук дело и ничьих более. До встречи, Очако-сан.       Железный засов грохнул, лампочка выключилась. Я оказалась окруженной темнотой и звенящей тишиной. С огромной дырой, которая поглотила меня полностью.

Урарака Очако… умерла.