Белый шум

Promise me you’ll try To leave it all behind, Cause I’ve left in Hell. Пообещай мне, что попытаешься Оставить все позади, Потому что я выбрал Ад. (с) Breaking Benjamin.

- Тебе так нравится приносить себя в жертву? – В глазах Дьявола читалась ирония. – Что тебя держит? – Его голос не срывался, в интонации никогда не мелькала жестокость, с коей он извращался над Сэмом, придумывая новые пытки. Все осталось позади. Покажи, где у тебя болит И я сделаю еще больнее. Держишься?.. Продолжай держаться, Я отстаю всего на шаг. С члена стекала кровь, перемешанная с дерьмом. Пальцы на руках не досчитывали четырех ногтей, кожа пластами отходила на запястьях, но Сэм сквозь боль пытался ухватиться за веревку, которая жирнилась пропитанная кровью и межклеточной жидкостью. Одна его нога была закинута на плечо, невообразимым образом тянувшая паховые мышцы, другой он перехватил талию весселя Люцифера. Все насилие он был обязан терпеть каждой клеткой своего тела, хуже становилось от осознания, что у него был выбор. Сердце отбивало реквием, словно каждая секунда была последней. Каждый раз он отдавал ему все, и казалось большего и не надо: презрение, агония, страх, ярость, боль. Но архангел продолжал вонзаться в саднящее безвольное тело. Подвешенный на дыбу Сэм орал в голос, еще больше привлекая внимание. Боль была адская. Моменты временного покоя, без избиений, несомненно оканчивающиеся увечьями, были самыми тяжелыми в памяти. Отчаяние не могло найти выход, которого попросту не было, он давился им, растворял и вновь воскрешал в забытьи. Осознание безысходности рвало бессмертную душу ежеминутно, но мысли о дальнейших пытках были невыносимыми. Сэм начал бояться предстоящей боли, терзавшей как на яву. Чувство беспомощности захлестывало с головой. На спину обрушились удары. Однако Сэм не мог прогнуть больше некогда сильное и от того негибкое тело. Сейчас оно было избито. Кожа на боках изорвана. Дьявол вцепился в загривок, чуть выше седьмого позвонка, ломая остатки воли охотника, захлебывающегося собственной горькой блевотиной. Надежда на облегчение умирала в желчи, каждый раз стоило ему уловить опухшими глазами движение тела рядом. Его сопровождал и одурманивал белый шум – монотонное гудение вселяло ужас. Шипение, потрескивание. Сэм терял мужество – плакал горячими слезами. Органы плавились до консистенции горького супа, но все еще тикали. - Тебе льстит тот факт, что сам Винчестер стал моим первым хобби? – За язвительной фразой незамедлительно последовал удар в солнечное сплетение. – Все внимание тебе. Сатана улыбнулся. Наигранно-саркастичное выражение редко пропадало с лица этого жестокого мясника, лишь иногда сменяясь на угрюмость. - Отрадно видеть сколь сильно ты мучаешься, Сэмми. После любой реплики Люцифера по спине опускался холодок и становилось неопределенно тянуть свод левой стопы, но брюнет всегда себя удерживал от мысли встряхнуть ее и он продолжал терпеть это навязчивое журчание сокращающихся мелких мышц. По полу прокатилось рычание, отрывками разговоров проходящее сквозь мембрану. За пеленой, подернутой туманом, Сэм силился различить голос брата, эту привычную хрипотцу и тембр. Этот шум – музыка Преисподней - вызывал неконтролируемую панику. Тело в конвульсиях дергалось на дыбе. Очередной срыв отдавался тупой ноющей болью, в помещении повисал тихий скулеж. Отрывистый, дробящий пространство звук. Сэму было больно видеть страдания Дина, поэтому сие действо стало излюбленным способом мучения его души. Опять отрыжка, и по пищеводу поднималась желчь. Кислота стекала тонкой ниточкой с уголка разбитой губы. Младший Винчестер чувствовал себя изнуренным, слезы брата порождали в его изнеможенном сердце чувство вины. Воспоминаниями он был не здесь. Шаг в темницу был ради этой внутренней битвы. Оставшись в совершенном одиночестве на адском пути, его преследователями были мысли, предателями – ощущения. Оглядок не было, это линия фронта, где ежесекундно шла война против всех. Компромиссов не было – Дьявол, затеявший месть не совершал ошибок, не давал поблажек. В тот день, что ему запомнился, Люцифер с самым невозмутимым видом разделывал скелетные мышцы плеча острым ножом. Пальцы скользили по влажной зернистой поверхности мяса. Нож глубже проникал, разрезая и разрывая сухожилия. С каким удовольствием смаковалось подрагивание привязанной конечности. Раздвоенный язык резко погрузился в кровоточащую рану, раздвигая и натягивая ее края. В унисон боли неравномерно распределилось бурление, словно Сэм полоскал горло раскаленной ртутью. На низкой частоте раздалось посвистывание. Онемение волной поднялось от кончиков ног, сердце пропустило удар. Кровянистая пена рвалась наружу, едва брюнет встречался взглядом с Михаилом. Люцифер был не против посторонних глаз, но небожитель по-прежнему оставался в стороне. Хватало пристального взгляда, от которого обжигало холодом. Металлический привкус крови был насыщенным, и Винчестер не может припомнить, уходил ли он когда-нибудь с языка. Обычно, он блевал черным гноем, пока обугленное лицо Дьявола не плыло перед глазами. Маленькая комнатка с дыбой в центре являлась пристанищем и склепом, в котором истязалась его душа. Палач надежды, Люцифер - его участь. Кровь стекала по спине рыхлыми тромбами, цепляясь за свежие и затягивающиеся царапины разных размеров, нанесенных вдоль и поперек. Впрочем, именно она меньше всего ценилась в месте, где тысячи душ драли друг друга в клочья. Их стоны, захлебывающиеся во флегме собственного отчаяния, были в самих стенах. Сатана с холодным расчетом схватил брюнета за длинную челку и приложил к столбу дыбы, рассек бровь. С каждой секундой умирает вера в обретение облегчения, сбросив эту ношу с покатых опущенных плеч. Мышцы дрожат от усталости. Скачок температуры. Пламя неистово металось по помещению. Это необузданная стихия вселяла первобытный страх. Те, кто говорит, что на огонь можно смотреть вечно, попросту не видели его в грозном амплуа. В красных языках отражалось лицо Адама – куклы с плачущим ртом. Ощущения были сродни тому, что с него заживо содрали дерму и бросили лохмотья адским псам. Хрипение помех, как само дыхание смерти. От души осталась лишь тень, рассыпающаяся пеплом и возрождающаяся из него словно Феникс после очередного изуверства. Слышался скрип, голоса, как в замедленной съемке, западающей волной достигавшие слуха. Звонкий белый шум.