Об устоявшемся и воскрешении

— Знаете, Кириллов, вам нельзя больше не спать по ночам. Кириллов гладил остановленные его же рукой часы бережно, как ребёнка по голове. Горло было крепко схвачено душным спазмом, лёгкие будто изнутри покрыты чем-то липким, мешающим выпрямить спину и вдохнуть полной грудью пыльный воздух. Кириллов, обхватив себя за плечи, впился в них ногтями, отвлекаясь на надсадную боль. Хотелось вскрикнуть, но пересохшие губы отказались размыкаться, и он только сжал их плотнее до побеления в попытке преодолеть тошноту. С собой — скудно, плохо и до безумия выводяще, с другими — тошно от осознания того, насколько люди могут не понимать. Кириллов давно отделил себя от остальных именно этим чувством, и так было даже лучше — не общество изгнало тебя, а ты ушёл из него. Иллюзия выбора ещё будет сладко греть вплоть до спуска курка. Единственный отвлекающий фактор — снизу явно кипела жизнь, и это даже вызывало в Алексее подспудную зависть к тем, кто может ею наслаждаться. Эта мысль ушла так же быстро, как и появилась — он выбрал для себя другой путь, а те, кто могут быть счастливы, пусть. Со свершением его воли для них всё станет ещё лучше. В другой комнате всё стихло, и Кириллов со спокойной заинтересованностью сел на ступени лестницы, принявшись наблюдать за ощущением жизни вокруг, будто энтомолог за роем насекомых в муравейнике или трепыхающейся на игле бабочкой. Входная дверь чуть вздрогнула от тихого, робкого стука. Алексей насторожился и в два прыжка соскочил с лестницы, прильнув к двери ухом. Он сам никого не ждал, но это не мешало ему в этом убедиться. — Вам кого? Человек у двери замялся, видимо, рассчитывая сразу на ответ. — Ивана Шатова, — раздалось отчасти ребяческим голосом. Кириллов, нахмурившись, отошёл в сторону. У Шатова сейчас была жена, и вряд ли ему было дело до чего-то другого. Ощущение не из самых безопасных, но объяснить самому себе, что именно так его тревожит, Алексей не сумел. Тем не менее, уведомить его он был должен. — Шатов! Кириллов опустил голову, вслушиваясь в торопливые шаги, переходящие в бег. Практически тотчас у дверей показалась фигура Шатова, растрёпанного и спешно приводившего себя в порядок. — Вас там ждут. Зачем — не знаю, но не ходите. Шатов исступлённо мотнул головой, переводя дыхание. Свеча тусклела и подрагивала, но даже при её скудном свете можно было заметить крайнюю степень усталости и счастья на его лице. — Я Marie ненадолго оставил… Кончим быстро с ними, и всё, и хорошо… — Не ходите. Слабая улыбка вновь появилась на лице Шатова. — Она тоже сказала, но я пойду, но это последнее! Кириллов с усилием нахмурил брови, потёр пальцами глаза и вновь странно озлился на его блаженное выражение лица. — Сказано — не идти. Назад не придёте. — С чего вы взяли? — Шатов коротко рассмеялся и прикрыл рот ладонью, будто зайдясь хриплым кашлем. Он всё с таким же интересом смотрел на Кириллова, который сейчас в его глазах приобрёл новый ореол безумия. — Я видел. Секунды были. — Что видели-то, Кириллов? — любопытствуя, он облокотился о пыльную ступень, кажется, уже забыв, что должен в этот момент спешить к Эркелю. Незаметно для себя Кириллов насупился от бессилия передать. Он то поднимал на Шатова широко распахнутые усталые глаза с желтовато-зелёной кожей под ними от бессонницы, то задумчиво отводил взгляд куда-то за его плечо. Говорят, больные не осознают свою болезнь, но он понимал, что теряет рассудок с того времени, как идея мёртвой хваткой вцепилась в него, въелась в его разум и растворила бо́льшую его часть, как ртутная амальгама пожирает алюминий. Хоть больше с Шатовым они толком и не разговаривали, тому было всё труднее проходить мимо Кириллова спокойно, не отвлекаясь на мелькающий в его глазах огонёк смертельного фанатизма. Его идея будто выбиралась наружу, прогрызая себе путь через блестящие зрачки, смахивающие на кошачьи. Или трупные. — Присядьте, — Кириллов сжал его запястье длинными пальцами, потянул за собой в комнату. — Побудьте здесь. Шатову, по всей видимости, совершенно не хотелось этого — был напуган тем, что они снова могут поссориться или поспорить — но послушно устроился рядом с Алексеем. Своего к нему расположения показывать не хотелось, но он всё же улёгся головой на его плече, хмыкая. — Я только понадеюсь, что Marie не заметит моего отсутствия, — прошептал он, оправляя мятый в пятнах рукав и испытывая явное смущение за свой внешний вид. Сальная свечка тускло коптила, бросая рыжие отблески на его сосредоточенное задумчивое лицо, которые затем путались в его нечёсаных волосах. Кириллов машинально коснулся их рукой, поправляя упавшую на лоб свалявшуюся прядь, чуть расчесал её пальцами, заправляя в общую копну. Тот по привычке подставился под ладонь, жмурясь от несильной боли в волосах. — Ещё как заметит. — С чего вы взяли? — Когда-нибудь она проснётся и поймёт, что вас уже на белом свете нет. Шатов еле заметно дрогнул, хоть и пытался это скрыть, и косо взглянул на Алексея. Разговоры о смерти его уже порядком утомили, будь то Ставрогин, от голоса которого до сих пор что-то странно ухало в груди, предупреждающий о какой-то нелепости — убийстве, будь то Верховенский с какой-то манией повешения после того, как настанет это странное «лучшее время», а теперь ещё и Кириллов, от которого, несмотря на общую могильно-холодную атмосферу, исходившую от него, он ожидал этого в последнюю очередь. — А вы? — Что я? — Кириллов недоумённо вскинул брови, поворачиваясь лицом к Шатову и невзначай потираясь о его скулу. Тот смутился, пряча лицо в пропахшей ладаном рубашке Кириллова и прижимаясь тёплым носом к коже над воротом. — Лампадку зажигаете… Теперь пришла очередь Алексея конфузиться. В ответ он прислонился щекой к взъерошенной макушке Шатова, приминая непослушный вихор. — Опять вы. Каждый раз ловко так, и потом я оправдываюсь, хотя не виноват. Постоянно Кириллов ощущал себя нашкодившим ребёнком, стоило поймать его на слепом следовании какой-то гнусной традиции религии, до которой ему, может, и не было бы совершенно дела, вот только заставали его в самое неподходящее время. Будь оно неладно. Вот только за проказы не целуют, не гладят шею тёплыми ладонями, почёсывая загривок, как коту, не шепчут осторожные и нежные, сумбурные извинения, стесняясь себя же. А Шатов это делал. — Я не в обиде, — Алексей усмехнулся, ловя его руки на вороте своей рубашки и сосредоточенно перебирая мягкие пальцы. — Лучше ответьте. Что я? — Вы поймёте, когда меня не станет? Кириллов ответил не сразу, продолжая сжимать кисти Шатова в своих и шумно вздыхая. — Я уже понимаю это. Повисшая тишина давила. Спрятаться от неё почему-то хотелось именно на груди Шатова, что Алексей и сделал, прижавшись к ней ухом и вслушиваясь в глухие мерные удары. О своём периодическом желании разодрать Шатову рёбра, забраться в его грудную клетку и доживать там остаток своих дней, пользуясь одним сердцем на двоих, чтобы и умереть в один день, Кириллов не распространялся, но боялся, что оно слишком очевидно из того, как крепко и отчаянно он всегда стискивает его тело. — Пока я с вами, беспокоиться не о чем. Шатов улыбнулся так, будто и не имел в своей жизни больше никаких обязательств, кроме этого искреннего выражения лица, и не был вынужден никуда идти сейчас, и на верную смерть тоже. Тем и подкупил Алексея, бросившегося ему на шею в исступлённом касании губ.

***

— Обещайте, что и думать забудете о своей надобности идти. Алексей нервно то застёгивал, то вновь расстёгивал верхнюю пуговицу, ожидая ответа, притом явно положительного. — Я не могу вам ничего обещать, Кириллов. Тот изменился в лице, вновь побледнев вместо непривычного лихорадочного румянца и взмокших скул, а затем вновь подтянул к себе оставшегося в одной рубашке Шатова за грудки. — Тогда я не могу вас отпустить. Шатов, казалось, не был напуган ничем — крайнее умиротворение как держалось на его лице ещё с упоёнными поцелуями, так и оставалось уже после того, как всё закончилось. Он сел на кровати, в ногах у Алексея, и примирительно взял его за руку. — Если это и есть моё последнее пребывание с вами, то я не хотел бы заводить ссору снова, Кириллов. Алексея же распирало от желания порвать, порвать со всем напоследок, обругать Шатова без причины последними словами, выпроводить за дверь, а затем рыдать, пока глаза не иссохнут так, что и револьвер нельзя будет зарядить. Конечно, это было бы глупее некуда с его стороны, и делать он так не собирался, но, пытаясь хоть как-то выместить злобу на обстоятельства, Кириллов всё же выругался вполголоса. Шатов отреагировал спокойнее некуда, снова потянувшись за поцелуем. — Дурак. — Знаю, — он вновь крепко стиснул Алексея в объятиях. — Простите уж за это. Отпускать не было желания ни у одного из них, но Шатов и так неприлично опаздывал, а поддаваясь чувствам — несмотря на то, что именно это и хотелось сделать — он рисковал вообще остаться тут навсегда. — Я пойду, — Шатов встал с кровати, нехотя расцепляя с Алексеем пальцы, — иначе точно будут неприятности. — И ступайте, — сквозь зубы всхлипнул Кириллов, — всё равно больше не придёте! Шатов задержался ради непозволительно долгого поцелуя, перебиваемого слезами и рыданиями. — Только вам. Обещаю, Кириллов — приду.