Магия чистого листа

Магия чистого листа, манящий зов чего-то нового, неизвестного, с которых началась эта история, уже много ночей подряд не давала Элиоту покоя. Иногда ему казалось что тьма – всего лишь насыщенная бархатная пыль, мягкая, как вата. В ней была своя музыка, ритм и дыхание, и слезы ночных дождей. Тьма танцевала в оранжевом тусклом свете уличных фонарей. У неё был и свой телеграф автомобильных фар и горящих окон многоэтажек, складывающихся в причудливые надписи и узоры… Та ночь была просто прекрасной – тишина, прохладный ветер, легко колышущий занавески, и он – наедине со своими мыслями. Снова один. Так, наверное, было всегда. Но не всегда ему было так больно, не всегда что-то сжималось в его сердце настолько сильно, что он переставал дышать на пару мгновений. Все так и останется прежним – в доме будет так пусто, так темно, так сыро – и он, совсем один. Даже если сейчас он вспомнит Энди и его бесконечное нытье, или, то, как он, бывало, радостным воплем извещал своего бывшего воспитателя об очередной победе в видеоигре, ему не станет легче. При мысли о воспитаннике он невольно улыбнулся. Все-таки, ему не хватает Энди. Жалеет ли он о чем-то именно сейчас? И да, и нет. Это была его жизнь, и впутывать в нее этого ребенка было большой ошибкой. Но это того стоило… Не теперь. Теперь у Энди своя жизнь, а у него – своя. То есть – нет жизни. Если бы стены дома обрушились на него, он вряд ли бы смог отвлечься от боли, которая наполнила все его существо. Он все думал и думал. Было в этом что-то удивительно человеческое, что роднило его со всем остальным миром. Он ужасно несчастен. В чьих-то глазах. Может быть, не так уж и несчастен? Может, счастья вообще не существует? Роскошь, не предназначенная для него? Ему нужно было отвлечься. И только один образ мог заглушить своей удивительной явственностью все остальные. Да-да, тот самый цвет. Алый. Алые чернила на кончике перьевой ручки, одно неверное движение – и … Вот она, маленькая алая точка на подушечке пальца, постепенно расползающаяся по коже. Все предметы в комнате, где он лежал, запрокинув голову и уставившись в белый потолок, слились в единое кровавое пятно. Ему казалось, что воздух стал влажным, что он чувствует, как кровавый туман поглощает все. Больше, больше… Он никак не может остановиться, и нет ему покоя, пока кровь в венах изо дня в день, из года в год не иссушает его вены, оставляя его наедине в чувством жажды. Элиот был вампиром. И кровь снилась ему во сне и затуманивала сознание наяву, когда ему казалось, что все вокруг становится алым. Кровь теперь заменяла ему ощущение счастья, покоя, заменяла ему любовь и все, что было у него раньше. Было. Но сейчас осталась только кровь. И жажда. Жизнь Элиота, как он сам ее понимал, походила на неграмотно составленный кем-то сценарий. Он был правдоподобно несчастен. Истинно одинок. У него больше не было сердца, и не нужно было ни о чем жалеть. Ни о чем вспоминать. Только кровавый туман жажды и оставался ему. Конечно, он был виноват перед Энди и чувствовал свою вину. Но Энди сам попросил его. Элиот не понимал. Тогда он совершенно ничего не понимал. Когда в один холодный вечер, когда ему было особенно одиноко и он, уже насытившись от двух жертв, чувствовал приятное тепло во всем теле, полулежал с открытым альбомом, где он рисовал природу и медленно переворачивал страницы, кто-то постучал во входную дверь, он был удивлен. Он бесшумно проскользнул к двери. На пороге стоял юноша, одетый не по погоде, с пепельными волосами, мокрыми от дождя и светлыми печальными глазами. Несколько секунд они стояли молча – незнакомец с каким-то жалобным, даже помятым лицом и он, Элиот. Закушенная губа, растрепанная челка, что-то детское, невинное – и эта печаль. Это боль. Элиота как будто накрыло волной его отчаяния. Безысходности. Беспомощности. Он сначала не поверил своим ушам. Это … так глупо. Жалость захлестнула его. Именно жалость. Он просто не мог. Но звонкий мальчишеский голос, дрожащий от волнения, продолжал умолять его: — Пожалуйста, сделайте это! Пожалуйста, я больше не могу, мне некуда идти, я не могу вернуться, это такой огромный долг, у меня нет ни гроша… Пожалуйста, — он чуть не всхлипывал. «Ни гроша», — эхом отдалось в голове Элиота. «Какой же ты глупый, какой беспомощный», — сказал он себе, вглядываясь в ясные, как голубое небо, глаза юноши. Взгляд вампира продолжал скользить по его лицу. Это действительно было очень странным. Энди – а так его звали – можно было дать не больше восемнадцати – девятнадцати, во всем облике была какая-то незавершенность, что-то неуловимое. Припухлые щеки, пушистые ресницы сочетались с упрямым изгибом пшеничных бровей и твердой линией подбородка. Подул ветер, оставив на коже Элиота холодные капли. И он понял. Что беспомощность остается только ему. У Энди на лице была печать смерти. Печать неотвратимой смерти. Он знал, он всегда ее чувствовал. Если не он, то кто-то другой, или сам Энди. Думая об этом, он начал часто моргать. Глаза повлажнели. Он же совсем молодой, ему бы жить и жить! Но смерть, беспощадная ко всем – молодым и старым, бедным и богатым, прекрасным и безобразным, плотно сжимала Энди в своих объятиях. Уже ничего не изменить. Элиот вздохнул и мягко, стараясь придать своему голосу дружелюбие и спокойствие, сказал: — Проходи в комнату и присядь. Давай спокойно поговорим для начала. Ты же никуда не спешишь? От холода по светлой коже юноши пробежали мурашки. Элиот захлопнул дверь, отгораживая их от ледяной стены дождя, и присел с незваным гостем на диван. Внешне он был спокоен, но внутри его бушевал ураган. Элиот лихорадочно соображал. Что ему делать? Что? Отпустить его, обреченного на неизбежную смерть, в ночь и дождь? Лишить его жизни, так что он ничего не почувствует и уснет на его руках, счастливый и успокоенный? Поделиться с ним своей кровью, своим бессмертием и сделать из него своего вечного спутника? Вечного друга? Что, что ему делать? Он не знал. Он был так одинок все это время. Так много раз его предавали, так много раз он разочаровывался, так много раз он понимал, что платой за бессмертие его уделом стало вечное одиночество. Он так привык жить сам по себе, всегда один, всегда наедине со своими мыслями и чувствами, так погряз в омуте вечной печали, что сейчас он просто не мог. Не мог отпустить Энди, который что-то говорил, даже улыбался и пытался убедить его, Элиота сделать то, чего он сам страстно желал. Запах крови юноши сводил его с ума, и близость этого молодого, теплого, здорового тела заставляли его дрожать от возбуждения. У Элиота начали трястись руки. Зеленовато-голубая венка на шее Энди пульсировала. Он слышал биение его сердца, чувствовал, как оно качает кровь по его сосудам. Перед глазами все снова стало красным. Элиот задыхался в кровавом тумане жажды. Прикусив язык, он почувствовал металлический привкус собственной крови во рту. Убеждая себя остановиться и отпустить Энди, сжимая кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, он изо всех сил боролся своей природой – с хищником внутри себя, которого невозможно контролировать. Зрачки юноши расширились от страха – в лице вампира что-то неуловимо изменилось, оно сделалось страшным, черты заострились, и в глазах горел голодный огонь. «Нет, — повторял про себя Элиот, — нет, нет, нет. Я не могу быть палачом, я не Бог, я должен сдерживаться, я не могу, не могу…» Энди весь сжался и в страхе отшатнулся от него. Хотя он знал, на что идет. Знал, к кому идет. Слухи, о том, что в доме, где много лет были задернуты занавески, живет вампир, были неуловимыми, редко произносились вслух, но почему-то все знали, именно знали, что что-то не так было с домом и его владельцем. Энди не успел даже закричать, а только всхлипнул, когда острые клыки пронзили его шею. Глаза его затуманились, а сердце ускоряло и ускоряло ритм по мере того, как Элиот жадно и бездумно пил. Просто пил. Он не смог. Он потерял контроль, и инстинкты убийцы одержали верх. Лицо Энди в какой-то момент потеряло всякое выражение – не было на нем ни страха, ни радости, не эйфории, не было ничего, словно стало маской, Теряло оно и свою страшную симметричность, которая бывает у людей, близких к смерти. Элиот был напряжен как струна, он продолжал крепко держать юношу, уже ослабевшего, но еще живого, и раз за разом прокусывал ему шею. Он не мог остановиться. Так прошло несколько минут. Очнувшись словно от вспышки света в мозгу, Элиот обнаружил себя держащим безвольное тело Энди, словно куклу. Он совсем ослабел и уже едва дышал. Элиоту не нужно было думать. Он прокусил запястье и поднес к приоткрытым губам жертвы. Через несколько томительных мгновений Энди сам потянулся к его руке, втягивая горячие темные капли, немного надкусывая еще человеческими зубами его плоть. От тянущей боли в запястья Элиот раскраснелся, и в его зеленоватых глазах мелькнуло что-то, в чем он не хотел признаваться. — Теперь ты мой, — усмехнулся он, теребя блестящие и уже совершенно сухие волосы Энди, когда тот насытился. – Теперь ты такой же, как я. Бессмертный. Все это было похоже на сон, на сказку, на глупую игру, но свобода, которую обрел Энди, была потрясающе реальной. Смерть и болезни не властны над ним. Люди не властны над ним. Долги не властны над ним. Даже боль не властна над ним. Он абсолютно, абсолютно свободен. Словно вылечился от неизлечимой болезни. Словно страшный груз упал с его плеч. Больше никаких забот. Никаких условностей. Никаких рамок. Никаких страхов. Только страсть, минутная страсть. Глаза его загорелись таким выражением, что теперь Элиот, уже посерьезневший, уставился на него с недоумением: — Эй, ты что собираешься…? Энди никто этому не учил. Он сам поддался своему желанию, впиваясь в губы вампира поцелуем. Руки начали блуждать по хрупкому тонкому телу вампира. Несмотря на то, что Энди только недавно вышел из подросткового возраста, он был выше Элиота и шире в плечах. Его поразило, что Элиот не оттолкнул его, а ответил на поцелуй, изучая каждый миллиметр во рту, прижимаясь к нему и вздрагивая от его прикосновений. Поразило его и то, что Элиот мягко отстранился, и, глядя ему в глаза, хрипло сказал: — Ты теперь навсегда останешься таким. Тебе больше не о чем беспокоиться, — и с этими словами он отвернулся и посмотрел на стену. Элиот не верил. Просто не верил, что ему может быть так хорошо, что его сердце может биться так сильно… Энди, опьяненный собственными чувствами, снова накрыл его губы своими – внутри его все горело от желания, от любви, словно пожар, вспыхнувшей в нем, от осознания собственной свободы и силы. Горло пересохло от жажды, вены набухли, и он, сам не осознавая, что делает, прокусил Элиоту губу и обхватил его за талию, нависая над ним и заставляя лечь на спину. Оторвавшись от губ юноши, Элиот заглянул в его затуманенные глаза и прошептал: — Нет. Не сейчас. Ты не в себе, не нужно. – Он поднялся, сжал ладонь Энди и потянул его за собой. Энди, как зачарованный, шел следом. Когда они спустились по лестнице в подвал, Энди, до сих пор молчавший, воскликнул: — Это твой гроб? — Ш-ш-ш, тише, во первых, не твой, а ваш, — усмехнулся вампир, — а во-вторых, теперь и твой тоже. Энди хмыкнул и снова поцеловал вампира, ожидая, что тот ответит, но Элиот вместо этого открыл крышку, лег в обитый красным атласом гроб и сказал: — Ложись рядом… Элиот закрыл крышку, и прижал разгоряченного юношу к себе. В гробу было тесновато, но места хватало. Элиот лежал, прикрыв веки. В голове его проносились обрывки мыслей, как всегда бывало перед тем как он засыпал. Но сегодня он засыпал не один. За окном уже светало. Горизонт окрасился розовато-красным и воздух, казалось, перестал быть тягучим и влажным. Ночной туман, которым все заволокло после дождя, отступал. Лицо Энди было всего в нескольких сантиметрах от лица Элиота. По глубокому дыханию юноши вампир понял, что тот уже спит. Уже погружаясь в сон, он прошептал: «Я люблю тебя». И сейчас Элиот жалел о том, что не знал тогда, как сильно будет разбито его сердце. Снова. Слезы навернулись ему на глаза. Именно сейчас он уже не мог больше сдерживаться. Если бы он мог умереть, он бы наверно, сейчас умер, и никогда больше не было его, Элиота, и никогда бы не мог сделать никого счастливым, никому помочь. Он не мог помочь даже себе. Он был обречен вечно жить наедине со своей болью. Только так, а не иначе. Он, наверное, уже сошел с ума от одиночества. От боли. Именно сейчас. Именно в эту ночь. Наконец настал этот момент, когда он потерял контроль. Глаза его смотрели куда-то в пустоту и он, не переставая, бормотал: — Не уходи, пожалуйста, не уходи, останься, останься, останься… А ведь тогда ничего не предвещало беды. Все было настолько идеальным, что Элиот не верил. Просто не верил, но жил в этой прекрасной мечте, которая, казалось, была подарена ему небесами. Энди был для него как младший брат, которого он всему учил. С которым всем делился. Которому прощал все его глупые выходки, его излишнюю беспечность и беззаботность. Беспорядок, который, как весенний ветер, ворвался в его дом с приходом Энди. — Энди, прекрати смеяться и сейчас же спускайся! – закричал Элиот. Элиот полулежал в гробу и читал книгу, дожидаясь прихода младшего. — Выключи уже эту передачу! Спустя десять минут на пороге нарисовался раскрасневшийся растрепанный Энди. Он с трудом сдерживался, чтобы не расхохотаться. — Старший, смотри что я принес! – Энди торжественно продемонстрировал Элиоту открытую бутылку виски. — И откуда это у тебя? – Элиот скептически поднял бровь. — Заказал. — Как заказал? — По телефону, вместе с пиццей и доставщиком. И все это дожидается тебя наверху. — Что?! – Элиот покраснел от гнева. – Труп в нашем доме? И кто это будет убирать? И ты опять напился? Что я тебе говорил, чему я тебя учил? Ты никогда, никогда меня не слушаешь, ты вечно… Но закончить возмущенную тираду ему не дал Энди, ловко затыкая ему рот поцелуем… Элиот плакал и не мог остановиться. Энди смотрел недоуменно смотрел на него, не зная, что делать. — Ты же не знаешь, ничего не знаешь, ничего! Я расскажу. Имей в виду, я не хотел тебе об этом говорить, я берег тебя, я защищал тебя как мог. — Но мне не нужна защита, я сильный! — Сильный, да? Недостаточно быть сильным, нужно соображать! Что же ты чуть не попался? Он охотник, охотник на вампиров. И у меня с ним старые счеты. И он прекрасно знает, как много ты для меня значишь. Энди обиженно закусил губу. — Я и сам мог справиться с ним. — А я не мог. Я поверил ему, понимаешь, поверил. Он обещал защитить меня от городской общины, он все говорил, как я прекрасен, как юн, какие у меня невинные глаза… А потом, — Элиот отвернулся, — он начал приставать, начал целовать меня, все убеждал, что увезет меня далеко-далеко, что я для него как ангел, посланник его любимого бога, что вместе мы будем жить долго-долго. И я поддался. Я отдался ему. Я поверил его обещаниям. Я был ужасно, ужасно глуп. И знаешь, что он сказал на рассвете? Он сказал: «Я хочу внести ясность». Я ничего не понял и доверчиво спросил: «Что такое?» Я ничего не подозревал, Энди. И он внес ясность, он сказал: «Спасибо за восхитительную ночь, Элиот. Ты знаешь, ты мне нравишься, поэтому я позаботился, чтобы в твои последние минуты ты стонал от наслаждения, а не от боли. Такие, как ты, не имеют права на существование. Ты против бога, против самой природы человека, ты просто мерзкий кровосос, но ты так нечеловечески, так потрясающе прекрасен…» Вот оно, безумие, Энди, безумие в чистом виде. Я был молод и поверил ему. Я искал любви, я был так одинок, у меня вообще никого не было. И я поплатился. С этими словами он приложи руку младшего к своей груди. — Вот сюда, Энди, он вбил кол. Не осталось ни шрама, ничего, теперь все уже давно зажило. Он думал, что думал, что я не выживу, но я выжил. Он оставил меня в церкви. Я сразу потерял сознание. Он промахнулся – еще пара миллиметров, и от меня ничего бы не осталось. Когда я очнулся, я не мог даже вдохнуть, я все кашлял и кашлял кровью и задыхался в дыму, потому что горожане подожгли церковь. И этот мерзавец, Фернан – священник, Фернан – великий убийца вампиров был вместе со всеми, они выкрикивали его имя, а он наверное, был так горд, что убил проклятого вампира. Не убил. Теперь ты понимаешь, Энди, кто встал у нас пути? Кто нашел нас? Энди молча прижал Элиота к себе. Элиот уткнулся ему в плечо, не переставая плакать. — Нет, нет! – Элиот не мог поверить своим ушам. «Замолчи, замолчи, замолчи!» — эхом отдавалось у него в голове. — Почему, Энди, почему? Дождь за окном хлестал по стеклам. Небо было свинцовым. Казалось, природа лила слезы по тому, что должно было свершиться. — Я ухожу, Элиот. Я больше не могу так жить, ты сковываешь мою свободу, я не могу дышать рядом с тобой. Я уже могу быть самостоятельным. Это как клетка, я не могу выйти из твоего дома, я думал, что обрел свободу, но нет! Ты не даешь мне жить, и я ухожу! — Я тебя просто так не отпущу, слышишь! – в бессильной злобе закричал Элиот. Что угодно, только не одиночество. Он не даст ему свободы. Никогда. — Куда ты пойдешь? Куда? Ты же ничего не сможешь сам… — Элиот осекся, натолкнувшись на холодный и полный решимости взгляд младшего. — К Фернану. Он рассказал мне о тебе, о твоих бесчисленных жертвах, о твоих кровавых пиршествах, когда ты не мог остановиться. И это ты, ты учил меня сдерживаться? Быть джентльменом? Ты подлый лицемер, вот ты кто, Элиот! Я рад, что могу, наконец, тебе все это высказать! Я устал от твоих постоянных запретов. Ты как ревнивая жена не даешь мне проходу! Ты все время лжешь, изворачиваешься, замалчиваешь. Ты затащил меня в это, ты хотел сделать меня таким же, как ты. Ты хочешь, чтобы я никогда ни на шаг не отходил от тебя, но нет. Я не такой, как ты. Я не монстр, я не лживая тварь, я не чудовище, которое смотрит на всех людей, как на вещи. Я помню, что сам когда-то был человеком. Сейчас я понял, что мог бы справиться сам с долгами. Я поверил в себя. Но теперь я не могу ничего изменить. Потому что ты сделал меня таким. Нет, Элиот, прощай, — Энди схватил пальто и повернулся к двери. Элиот сам не ожидал от себя такой реакции. Он схватил Энди за руку и изо всех сил потянул его к себе, пытаясь не дать ему уйти: — Я не отпущу тебя! – закричал он. Энди с силой вырвал руку и уже собрался молча открыть дверь и уйти, как Элиот преградил ему путь, загораживая собой дверь. Его лицо выражало безумие и отчаяние: — Никогда, Энди! Ты не уйдешь, я не дам тебе! Кровь ударила в голову Энди, изо всех сил он отшвырнул тело старшего от двери и зачем-то остановился на пороге и обернулся. Элиот в мгновение ока поднялся, потирая ушибленную руку, и оказался рядом с ним. Его зеленые глаза горели от гнева, он уже хотел ударить Энди, схватить его в охапку и затащить в дом, но внезапно он остановился. Он не мог ударить воспитанника. Просто не мог. Элиот упал на колени и закрыл лицо руками. Энди повернулся и вышел вон. Сначала он просто быстро шел, а потом побежал. Прочь, прочь из этого дома, куда угодно, только не туда. Только не обратно. В тот день что-то оборвалось в груди у Элиота. Он так и сидел на пороге перед открытой дверью, где его оставил Энди. Он больше не плакал. Слез больше не было, и он продолжал тупо смотреть на серую стену дождя за порогом, куда ушел Энди. Вот и все. Все закончилось. Сейчас было намного легче вспоминать об этом, но все равно ему было трудно дышать, когда он видел, как собирается дождь. Дождь, ветер и Фернан отняли у него Энди. Или он сам отнял его у себя? Так ничего и не изменилось в его жизни, когда ушел Энди. Он не стал лучше, не появилось ничего нового. Потому что слишком глубокую рану нанес ему Энди. В этот раз было куда больнее, чем с Фрэнсисом. Он любил Энди. Он доверял ему. Но он был таким эгоистом, так сильно боялся дать ему хоть немного свободы, так сильно боялся признаться себе, что не может отпустить его, что страх стал реальностью. Он боялся потерять Энди, и тот ушел. Вот и все. Только кровавый туман одиночества оставался ему. Только воспоминания, которые только причиняли боль. «Ты выпил из меня всю жизнь, Энди, ты сделал меня самым несчастным на свете, ты вырвал у меня сердце Энди, и теперь у меня больше нет сердца, Энди, ты забрал мое сердце», — думал Элиот. Его трясло от рыданий. Не уходи, пожалуйста, не уходи, останься, останься, останься… Зачем он повторяет эти слова? Что это изменит? Ему уже никогда не станет лучше, он уже никогда не будет счастлив. Элиот прикрыл рот рукой, хотя рядом никого не было. Он так привык к манерам, он учил манерам Энди, он все старался. Он не мог думать ни о ком, кроме Энди… Тупая боль в груди, которая мучила его и не отпускала, стала в несколько раз сильнее. Он смотрел, как Энди растет, как узнает все больше и больше о мире, как пытается действовать самостоятельно, но неизбежно набивает шишки… Но теперь уже ничего нельзя изменить и никто ему не поможет. Все так и останется. Элиот готов был поклясться, что сейчас уже слишком поздно. Он не может ничего сделать. Не может ничего вернуть. Он, как призрак из прошлого, будет бродить по пустому дому и вечно страдать. «Ты оставил меня, Энди. Когда я не оставил тебя. Я подарил тебе жизнь, а ты ушел с тем, кто у меня жизнь чуть не отнял, но я прощаю, прощаю тебя, Энди, если бы ты только мог вернуться…» Элиот вздрогнул, когда незапертая входная дверь со стуком распахнулась, впуская холодный ночной ветер и дождь. В мгновение ока рядом с ним оказался мокрый от дождя Энди, схватил его за подбородок и прижал к спинке дивана, целуя его с такой силой, что Элиот весь зажмурился и сжался. Что же ты наделал, Энди? Зачем ты вернулся? Прижатый к дивану, Элиот не мог разорвать поцелуй, отбиваясь и отталкивая младшего от себя. Заглядывая в прозрачные голубые глаза Энди, он сначала никак не мог понять, почему они так блестят. Энди тоже плакал и улыбался одновременно. — Иди сюда, — шепнул он, и Элиот, уже не сдерживался, разревелся, как ребенок, в его объятиях. Оторвавшись от Энди, он скользил взглядом по его лицу, такому родному, такому любимому, словно боялся, что тот растает, как видение. — Ты вернулся, — выдохнул он прямо в губы Энди, обхватывая его бедра ногами и сильнее прижимаясь к нему. — Я больше никогда не уйду. И спустя несколько минут, когда дыхание Элиота стало прерывистым, когда его ногти впились в спину Энди он, всхлипывая, но не разрывая поцелуй, прокусил губы Энди, и кровь закапала ему в рот. Он не мог оторваться от Энди, не мог сопротивляться его рукам, не мог освободиться из его объятий. Как будто их души вновь сплелись воедино. Как будто и не было этих долгих лет одиночества, лет боли и отчаяния. Как будто так было всегда – он и Энди, их тела, сплетенные вместе, идеально подходящие друг для друга. Как будто не было слез, не было стены дождя за открытой дверью, а были только они, разгоряченные и бесконечно счастливые. — А я никогда больше тебя не отпущу.