Последнее письмо Альбуса

      Дочитай письмо до конца, Хелли. Порвать его на клочки и мысленно пройти маршем по моей могиле ты всегда успеешь. Если феникс принес его, значит, с тобой разговаривает мертвец. Тебе же всегда хотелось узнать обо мне определенные вещи, не правда ли? Кто знает, до чего я смогу договориться, если ты дослушаешь? Я ощущаю, что должен тебе хотя бы объяснение.       Завтра я умру. Если все случится так, как я запланировал, то в трезвом уме и здравой памяти мне не быть уже никогда. Какая разница, когда именно откажет немощное тело? Меня уже не будет. Редко кому с такой определенностью удается узнать день своей смерти. И чем же я занимаюсь? Полдня уничтожал чужие и вбирал в себя обратно собственные воспоминания. Чрезвычайно болезненный с эмоциональной стороны процесс. И, оказалось, старая подружка — совесть — еще жива.       Я вижу как меняется мир, Хелли. Как то, о чем мы не могли даже помыслить век назад, становится нормой, — и я думаю, прав ли был я? Правда — ужасная вещь и требует величайшей осторожности в обращении с нею, не так ли?       Ты называл меня ханжой, филистером, лицемером, трусом… Расстрелял в меня целый словесный арсенал — но смысл сводился лишь к тому, что я не хотел делать то, что считал ошибочным с самого начала. Твой упрек в трусости я признаю заслуженным. Я действительно боялся. Но совсем не того, о чем ты думаешь. Даже сейчас, зная меня без малого век, ты все еще ошибаешься на мой счет.       Что нам общественное мнение?! Мы бы изменили его в любом угодном нам направлении. Ты думал, я этого не понимаю — и упорно, раз за разом, пытался мне объяснить. Я знал, Хелли. Всегда знал. Вместе мы были бы несокрушимой силой! Настолько великой, что перед нами уходили бы на дно континенты и высыхали океаны. Мы бы утопили эту Землю в благоденствии, лишив человечество главного, что делает нас людьми — права выбора. Я верю, что мир был бы совершенно иным: мы сумели бы его изменить. До сих пор верю. И мы оба тоже были бы другими.       Знаешь, Хелли, я никогда не был добрым человеком. Тебе это известно лучше, чем кому бы то ни было. Именно поэтому меня всегда привлекала истинная доброта любого существа, кем бы оно ни было: человеком, оборотнем, великаном или эльфом. Ты никогда не замечал, как согревает нерассудочное безусловное тепло?       Любые последствия наших деяний так сложны, так непредсказуемы, что я всегда предпочитал выжидать, позволяя людям делать самостоятельный выбор и вмешиваясь лишь тогда, когда результат невмешательства совершенно очевиден. Посмотри, что бы сделал истинно добрый человек! Он бы вмешался по велению сердца. Возможно, в будущем этот поступок обернется гораздо большей ошибкой, чем невмешательство, но на тот момент — это истина, ибо корни ее проистекают из любви, доброты и человечности. У меня никогда не поднимется рука остановить такое проявление доброты, даже если я знаю, что это явная ошибка с долговременными последствиями. Слишком мало истинной доброты и любви в этом мире, чтобы чинить им препятствия на пути.       Ты привязал меня к себе умом и сердцем, Хелли! Если б к этому добавилась еще и страсть, связь была бы неразрушимой. Ты, как и я, знаешь это в глубине сердца и всегда знал. Я б даже сказал, надеялся. Иначе моя победа в сорок пятом была бы абсолютно невозможной. И мы оба это знаем. Нельзя одержать победу над владельцем дарованной смертью палочки, не так ли? Ты ведь не ожидал от меня такого предательства. Я же — верил в лучшее в тебе. Вышло, что я знаю тебя лучше, чем ты меня. Ты не смог меня уничтожить, несмотря на все содержимое открытого тобой ларца Пандоры. Как выяснилось, кое-что всегда остается на дне. Я же, в свою очередь, смог одержать победу лишь потому, что впервые в жизни решил: в некоторых ситуациях — цель оправдывает средства.       Я не горжусь той дуэлью, Хелли! И не прошу за нее прощенья. Если бы мне пришлось поступить так повторно, я бы снова поступил так же: тебя нужно было остановить. Это моя печаль. И не было дня, чтобы она меня оставила. Ты никогда не узнаешь, насколько близок был я к тому, чтобы согласиться с тобой. Ты единственный человек, которого я боюсь. Ты сильно напугал меня в семнадцать лет, и еще сильнее - в шестьдесят четыре, когда я был уже уверен, что юношеская дурь во мне перегорела окончательно. Лишь осознание того, что могут сделать с миром два недобрых человека, остановило меня. Я знаю, ты полагал, что моего влияния и моей так называемой приверженности добру хватит, чтобы быть сдерживающим началом для тебя. Как бы я хотел этого, Хелли! Как хотел!       Но оглядываясь на прожитые годы, я понимаю, что всю свою жизнь я не шел к добру, а бежал от зла. Избегал тьмы, потому что точно знал — там нет правды. Был осторожен в своих поступках, ибо нет во мне ясновидения. Я не провидец. Я не знаю и не в состоянии до конца просчитать последствий своих поступков и своего вмешательства. Но я верю в людей. В лучшее в них. И верю, что нельзя отнять у живого существа право выбора.       В моей жизни было лишь несколько привязанностей — и величайшие мои ошибки, стыд, боль и, как ни странно, лучшее во мне — тоже связаны с ними. И от всех них я бежал, как последний трус.       Сейчас, перед смертью, подводя итоги прожитой жизни, я все еще скорблю по гибели Арианы. Кто знает, как сложилось бы будущее, останься у меня с братом крепкое связующее начало. Будь у меня некто, о ком нужно было заботиться постоянно, нечто приземляющее — как дети, в присмотре за которыми может найти утешение даже болящий скорбями.       Вторая моя привязанность вызывает у меня не только стыд, но и гордость. Потому что я сумел окончательно отказаться от нее. Хелли, я нашел их! Все три. Я мог бы их соединить и стать повелителем смерти. То, что я все же сумел побороть искус — мое величайшее достижение. Я шел к нему долго и дорога эта, когда я оглядываюсь назад, вызывает у меня лишь стыд и боль. Я обманом завладел двумя из даров. Лишь один был получен мной относительно честно — и он же разверз предо мной врата смерти. Есть в этом какая-то высочайшая справедливость, не находишь? Я сумел устроить так, что после моей смерти — дары попадут в руки нужным людям. Тем, что сумеют продолжить дело моей жизни.       Третьей привязанности я бежал, как мог, но она меня все равно настигла. Нет на свете страшней проклятья, Хелли, чем отправлять на верную смерть тех, кого любишь всем сердцем! Тебе ли не знать! Но если ты хотя бы мог сделать выбор, пожертвовав собой, — я и этого не могу. Моя смерть тут ничего не изменит. Мне остается лишь верить в мужество ребенка.       Ты, Хелли, — моя последняя привязанность, должную дань которой я отдаю своим предсмертным письмом. Привязанность, которую я так и не смог преодолеть. Видят боги, я пытался. Ты — и самое светлое, и самое темное во мне. Боль моей души… Зеркало, в котором я видел себя без прикрас. Отражение, которое пугало до умопомрачения. Я прожил монашескую жизнь, Хелли. И никогда больше не пытался пройти дорогой, проводником на которой мог быть один лишь ты. Я хочу, чтобы ты знал — не стыд удержал меня, а страх. Страх стать настолько единым целым с тобой, что мир содрогнется в ужасе…       Теперь, когда я высказался, моя беспокойная подружка начинает засыпать. Полагаю, тебе с твоим умом не составит труда догадаться, в чьих руках окажутся дары после моей смерти. Рано или поздно Том Риддл (теперь он называет себя лордом Волдемортом) появится у тебя в погоне за палочкой. И знаешь, Хелли, — даже по прошествии без малого ста лет, шестьдесят из которых ты провел в заточении по моей вине — я все еще верю в лучшее в тебе.       Прощай, мой единственный подлинный друг. С любовью, Альбус.