Ваше имя

***

      — Вы знаете, у меня тоже было трудное детство, — в ответ на мои слова промолвил Деплен, улыбнувшись невесело. — Вам, дорогая Анастази, должно быть, известно, что воспитывала меня одна мать — отец же мой умер, когда мне не было от роду и двух лет; быть может, конечно, это неправда, но так говорила моя дражайшая матушка, поверим ей на этот раз! — тут он, воображая верно, будто находится на сцене, сделал театральный жест. — О чём это я… Так вот, мать моя была женщиной строгой и в высшей степени непредсказуемой: возвращаясь домой из школы, я никогда не мог предугадать, в каком будет она расположении духа и чего мне ожидать — порки или яблока в карамели, принесённого ею специально для меня с неблизкого базара. Мне на ум приходит множество историй о моём «счастливом» детстве, — он трагически вскинул руки, потом, точно сообразив что-то, вытянул одну по направлению ко мне, видимо, приглашая взяться за неё. — В спальне нам будет, пожалуй, удобнее…       Я, поспешно поднявшись с кресла, с превеликой осторожностью взяла предложенную руку. Он, полностью доверившись, не мешал вести себя по коридору.       — Ваши очки!.. — воскликнула я, когда мы были уже на полпути у цели, неосторожно выпустив руку, оборачиваясь и глядя на дверь, ведущую обратно в гостиную. — Минуту, месье, я сейчас…       — Нет-нет, — перебил меня Деплен, — они мне не понадобятся. Если только вы поплотнее задвинете портьеры, моим, — он замялся на секунду, — моим глазам ничто не будет угрожать.       Это не успокоило меня, и, кинув настороженно-обеспокоенный взгляд на туманные, незрячие его глаза, взор которых был направлен несколько выше, я было сделала попытку вернуться. Он, верно угадав мой взволнованный жест, ощупью взял снова мою руку. Мне ничего не оставалось, как продолжить путь. Когда мы дошли, я отворила дверь, шутливо-галантно пропуская месье вперёд. Он сделал несколько осторожных шагов и, ухватившись за изголовье, вздохнув, сел на стоящую у окна кровать.       Я огляделась. Комната была небольшая, но уютная. В камине догорали несколько поленьев, на стене висел персидский ковёр ручной работы, привезённый хозяином, как узнала я из разговора с горничной, из Неаполя. Старинные напольные часы оглашали комнату своим мерным тиканьем; незнакомые, приятные лица глядели с картин в деревянных резных рамах. У противоположной стены стоял комод красного дерева, на нём в хаотичном, одному Деплену понятном порядке были расставлены всевозможные предметы декора: статуэтки, фотографии в запылённых рамках, шкатулка из слоновой кости, украшенная затейливыми завитушками, и прочие вещицы. Посреди это великолепия возвышалась ваза с так нежно любимыми хозяином жёлтыми тюльпанами. Вообще-то цвет их не играл ровным счётом никакой роли, важен был лишь запах, но господин Деплен утверждал, что так пахнут только жёлтые. И скажи изначально ему прислуга, что тюльпаны эти синие, он бы требовал только их. Месье безошибочно угадывал всегда, те ли принесли ему цветы, чем, порой, доводил прислугу до отчаяния. «Где же в конце января прикажете достать жёлтые тюльпаны?!» — часто восклицала горничная Анна. Но хозяин был по-доброму неумолим.       Месье негромко кашлянул, заставив меня тем самым оторваться от изучения интерьера и заняться делом поважнее. Для начала я, подойдя к нему, помогла прилечь. Затем, удостоверившись в удобстве его положения, направилась к окну и плотно задвинула синего бархата шторы. Комната тут же погрузилась в приятный, таинственный полумрак.       — Присядьте, — Деплен указал на кресло возле кровати, — да слушайте, что хочу я вам сказать, милая Анастази. Так вот, — продолжил он, когда я наконец уселась, — что я говорил?.. Ах да, моё детство было не из приятных. Во многом благодаря ей. Вы позволите мне удариться в воспоминания, простите эту старческую слабость? — получив положительный ответ, он продолжал уже тише. — Было мне тогда лет одиннадцать, не больше, я плакал, не припомню, что явилось причиной моего расстройства, но могу сказать точно, что она играла в нём не последнюю роль. Она вошла ко мне и стала смеяться так отвратительно, что я не удержался и состроил ей гнусную рожу. Она выпорола меня, — проговорил он с сожалением, смешанным с обидой. — Но у меня, поверьте, была причина поступить так. Знаете, когда-то давно, когда я был в летнем лагере «Юный исследователь тайн и загадок озера Ро», надо мной всячески издевался и унижал один мальчишка года на два старше. Он так же смеялся, когда я, утирая кулаком слёзы, зажатый в угол стены, затравленно смотрел на него и его дружков. С того дня прошло уже много лет, а я всё помню, — он улыбнулся странной, непонятной мне улыбкой. — Лицо моей матери, когда она смеялась, становилось в точности таким же, как у того мальчишки. Таким же мерзким, ехидным и злым. Я не выдержал, — развёл он руками.       — Почему же вы, месье Деплен, не рассказали обо всём тогда? — спросила я, вглядываясь в его мечтательное лицо. — Ваших обидчиков бы непременно наказали!..       — Милая, в глазах всех я выглядел бы трусом, слабаком и доносчиком, — ответил он спокойно. — Я лучше бы съел десяток колорадских и одного майского жуков, чем рассказал бы обо всём вожатым, — его губы растянулись в довольной усмешке в ответ на мой громкий, заливистый смех. — Вот так вот, милая, вот так вот… — повторил он несколько раз.       — А однажды, — продолжил он после минутной паузы, когда оба мы вволю насмеялись, — я принёс домой в дневнике жирнющую двойку по арифметике. И мать моя, считая, по-видимому, эти суммы, разности и корни самыми главными вещами во вселенной, посадила меня при ней решать задачи, предварительно выпоров, разумеется, — добавил он с милой, приятной улыбкой. — В очередной раз моего феерического провала, она было замахнулась на меня, я же в ответ лишь прикрыл рукой голову, зная, что сопротивление бесполезно, но я забыл, несчастный, что в руке у меня была перьевая, заточенная ручка!.. Ах, Боже мой, Боже, что тут началось! — он замахал руками, показывая, что началось. — Я де и бандит, родную мать хотел прикончить; я-де и бездарность, и ничего из меня в будущем не выйдет, кроме мясника или вора; и я-де и уголовник и мать не жалею… И в психиатрическую лечебницу доктора Жиру меня надо-де сдать; и много ещё чего наговорила она мне, по своему обыкновению не извинившись после, но требуя извинений от меня, — закончил Деплен, потерев переносицу. — Не подадите вы мне плед, что лежит на спинке вашего кресла, дорогая?       — Впрочем, против последнего, а я имею в виду лечебницу, ничего против я не имел, даже наоборот — обрадовался бы отправке к господину Жиру. Это было бы для меня нечто вроде каникул! Доктор этот был такой, царствие ему небесное, добрый, такой хороший, что твой святой Мартин! — опять усмешка, да этот человек прямо-таки соткан из веселья, подумалось мне. И всё больше и больше в сердце моём поселялась какая-то особенная нежность к этому мужчине.       — А был ещё вот какой случай… — так мы проговорили до позднего вечера, хотя больше всё-таки говорил он, а я слушала эти такие обычные, но бесконечно забавные и увлекательные истории, в которых всё же чувствовалась суровая правда жизни. Но Деплен с иронией относился к жизни. Он был чрезвычайно жизнерадостный и во всём умел углядеть смешные моменты, и даже когда его наказывали, что фигурировало в его рассказах довольно часто, но всегда в комическом ключе, он находил предмет для дружеского спора, разрешающегося всеобщим весельем. Таков месье Жан-Мишель Деплен, бывший торговец пряностями, теперь, преуспев и нажив себе состояние, живущий тихой, размеренной жизнью на одной из красивейших улиц Парижа — Риволи.       Нас с сестрой представил ему когда-то Леон, стряпчий нашего покойного отца. Мэриан была не в восторге и весь вечер провела, беседуя с Леоном, не обращая внимания на хозяина. Мне же по душе пришёлся высокий, пожилой мужчина, одетый в табачного цвета жилет и того же кроя тёмно-синий, потрёпанный сюртук. Одно лишь обстоятельство могло, но не омрачило наше общение — глаза его были скрыты под чёрными, непроницаемыми стёклами очков. Да, господин Деплен был слеп, но, между тем, нельзя было назвать его несчастным или хоть сколько-нибудь удручённым своим положением. Напротив, но с живой иронией относился к своему недугу, и, казалось, тот нисколько не мешал ему жить. Когда наступило время расставания, месье с Надеждой в голосе произнёс, осторожно пожимая мне руку:       — «Вы заходите ещё на моё болото, мадмуазель де Ферри, я буду очень рад, если вы придёте развеять мою скуку старости и одиночества!..» — и ставшая уже милой и родной усмешка заиграла на его тонких губах. Я стала с тех пор бывать у него. Маман поначалу была против этих встреч, но вскоре смирилась и поняла, что за ними не могло скрываться ничего более, чем дружба двух таких различных и таких похожих одновременно людей. Конечно, проводя время с Депленом, я не имела никаких корыстных целей, у него не было семьи, не было наследников и никто не мог бы упрекнуть меня ни в чём порочном.       Одним тёплым июньским вечером, когда нежные, свежие листья, не успевшие ещё запылиться, трепетали на ветру, когда солнечный диск не до конца ещё скрылся за малиновым горизонтом домов и церквей Парижа, неспешно прогуливаясь со мною под руку по аллее сада Тюильри, месье, наклонив голову ближе, так, что я могла разглядеть собственное лицо в отражении линз его очков, в пол голоса произнёс:       — Нази, — он иногда звал меня так, когда дело касалось чего-то важного или когда просто хотел обратить моё внимание на сказанное. — Вы знаете, у меня нет дочери, но вы мне как дочь, — я смутно начала догадываться, к чему он клонит. О, как я боялась этого разговора! — Мне не долго осталось, и я бы хотел…       — Боже, нет, не смейте так говорить! — перебивая, воскликнула я, окончательно убедившись в его намерениях. — Мне не нужно ничего… Я не хочу!.. — оглянувшись по сторонам, не идёт ли за нами кто, я осторожно коснулась его плеч. Бесконечная, переполняющая всё моё существо нежность грозилась вот-вот вырваться наружу. Ком в горле заставлял дышать прерывисто, крадя возможность вымолвить хоть что-то.       — Я никогда не сомневался в вашей честности, — точно прочитав мои мысли, одними губами прошептал он, вздыхая. — Но, милая, вы поступаете неразумно. Вы молоды, вы полюбите ещё достойного человека, это будет чем-то вроде свадебного подарка от меня вам на будущее. Я не имею права забавляться сердцем невинной девушки, на это у меня не хватит низости, поверьте, я не могу… — он замолчал, отвернув голову, стараясь, что бы я не заметила выражения его лица. — Не могу…       — Мишель, — я в первый раз звала его по имени. — Но я… Я люблю вас, — едва слышно пролепетала я, но он услышал. Мужчина, трепеща, дрожащей рукой осторожно отодвинул прядь моих волос, заставляя участиться дыхание, а сердце бешено застучать в груди. В лице его, наполовину скрытом очками, мелькнула нехарактерная для него, всегда такого весёлого и непринужденного, серьёзность, и я, не удержавшись, первой потянулась к его губам. На мгновение робость сковала тело, и уже в следующую секунду наши губы волнующе соприкоснулись. Но тут же он испуганно отстранился, оперевшись на трость, сжимаясь и опуская голову, точно прячась от стыда. В смятении он было попытался снять очки, но я, видя, что солнце не до конца село и может ещё навредить ему, лёгким жестом удержала его руку.

***

      Ни о том, как мы вернулись к воротам и сели в ожидавший нас экипаж, ни о безмолвном нашем прощании, ни о ночном возвращении домой — в сознании моём не уцелело ни единого воспоминания. Всё точно заволокло сладким, пьянящим туманом забвения. На следующее утро я, поднявшись необычно поздно, не обмолвившись ни с кем ни единым словом, вновь отправилась к нему. Мне необходимо было поговорить с ним о вчерашнем, возможно даже извиниться за неподобающее своё поведение. Когда я прибыла на Рю дё Риволи, был уже день, я, выйдя из экипажа и пройдя через небольшой парк, раскинувший свои пёстрые крылья до самого пруда, где сквозь прозрачную рябь можно увидеть беспокойные стайки разноцветных рыбёшек, поднялась по мраморной лестнице. Не спрашивая ничего, Бернар, швейцар господина Деплена, отворил парадную дверь, кланяясь и кивая; в доме меня знали.       — Месье Деплен, к несчастью, со вчерашнего вечера больны и велели никого к себе не пускать, — громко протараторила горничная Анна, проносясь мимо с корзиной с бельём в руках. Мы дружили, если можно так выразиться, а потому она могла позволить несколько нарушить жёсткую субординацию. — Идите к нему, — шепнула она мне на ухо, — он совсем захворает, коли вы не придёте.       Я, не раздумывая более ни секунды, бросилась по коридору, ведущему в спальню Мишеля. Добежав, я дёрнула ручки двери на себя, и деревянная дверь с тихим скрипом отворилась. В комнате было темно, но я по дыханию знала — он здесь. Пройдя немного, выставив вперёд руки, чтобы не удариться обо что-нибудь, я упёрлась ногой в край постели.       — Месье Деплен, — тихо позвала я, молясь, чтобы он ответил, чтобы он не прогнал, не отверг, не выкинул меня из своей жизни навсегда.       — Что же вы так официально, милая Анастази, коли уж начали по имени звать, то держитесь решения до конца, — раздался слабый, хриплый, но как прежде весёлый голос Деплена. Зашуршало откинутое шёлковое одеяло, и он, откашлявшись, продолжил: — Лучше бы вам так близко не стоять возле меня, подхватите ещё чего. Верно, вчерашний ветродуй в парке совсем меня доконал!..       Милый, добрый, нежный мой Деплен! Слава Всевышнему, это была всего лишь жалкая простуда, которую, впрочем, нельзя всё же скидывать со счетов, и через неделю он непременно поправится. Я, счастливо улыбнувшись, присела рядом на кровать, трепетно взяла его руку в свою и прошептала, наклоняясь к нему: — Я люблю вас, Мишель, — сказано это было тихо, но уже намного чётче и увереннее, чем в прошлый раз. В душе теперь не было прежнего смятения, осталась лишь упоительная нежность к этому мужчине.       Он вздохнул, притягивая меня к себе, и тихо спросил: — Что вам моё имя, Нази? Что значит оно для вас, что значу для вас я? Вы говорите, что любите, но… — он, кашлянув ещё несколько раз, замолчал, повернув голову точно на меня, будто мог видеть. На бледном лице тёмными пятнами выделялись впалые глазницы. Мне было жалко и трепетно на него смотреть.       — Что мне ваше имя, Мишель?.. — повторила я, прижимаясь к нему, вновь укрывая одеялом, как будто это могло помочь, защитить его от неведомой опасности, вернуть утраченные силы и молодость. — Наверное, всё, я, как ни банально это прозвучит, не могу жить без вас. Я поняла это совсем недавно… О, я так боюсь вас потерять! Вы один лишь умеете поддержать и обрадовать!..       — Знаете, что больше всего меня пугает и мучает? — после недолгого молчания сказал он, целуя меня в лоб. — Моё собственное воображение: оно рисует мне такие сладкие, такие сказочно-нереалистичные вещи, что плакать хочется, — он печально улыбнулся. — Рисует нас, стоящих у алтаря и держащихся за руки, рисует нас, с любовью глядящих друг на друга, рисует…       — Так ли уж несбыточны мечты, о которых вы говорите?.. — задумчиво произнесла я, с любовью, которую он, к несчастью, видеть не мог, глядя на Деплена. — Быть может, они ближе даже, чем вам кажется, — он усмехнулся на мои слова и прижал к груди. Мне было так хорошо рядом с ним, но нужно было ещё подумать, как сообщить матери и сестре, что я страстно желаю связать жизнь свою с этим человеком. Да, представляю, что начнётся, быть может, нас обоих даже отправят на каникулы к доктору Жиру! Но я не боюсь: если они по-настоящему любят меня, они поймут…