Удержи

      — Дома, дома сиди, куда собрался, постреленок? — голос Матренушки, няньки извечной, наполнен любовью.       Бобылкой жила, всю жизнь прожила, ни своей семьи, ни мужа, ни детей, окромя сродной сестры. Сжалившейся, взявшей хромую в няньки старшим деткам. А где старшие — там и младшие на подходе. За десятину лет подняла на ноги шестерых, была второй мамкой, где родная, где сродная — и не разберешь уже.       — Нянь, пусти… — Яромир заныл, застучал каблуками новых, красных сапожек с мягкими голенищами. Сапожки ладные — узкую ступню облегают, каблучки подковками сияют, по голенищу травкой вышиты, золотым шнуром подвязаны, кисточка при ходьбе качается. — Ярмарка же!       — Мал ты еще, — нянька упрямая, ухватила за расшитый зеленым крестом пояс, в тон сапожкам. К себе потянула — на колени усадила. Отвела от лица легкие, белесые волосы, заглянула в светлое, иконным мастером писаное личико. — А вдруг как потеряешься, на ярмарке-то? Там басурманов да немцев* знаешь сколько? Украдут красоту такую, в полон увезут.       — Что я, девица тебе? — Яромир нахмурился, копируя отца и старших братьев, сдвинул светлые бровки, глянул на няньку серыми глазами, словно грозовая туча. Ловко вывернулся из рук, задирая праздничную рубаху из беленого льна.       — Не девица, — Матренушка кивнула, пряча в уголках губ улыбку. — Ну иди, коли не боишься.       — Не боюсь, — надувшись, мальчишка сердито сполз с мягких коленей, сминая сарафан. — Я с тятенькой буду. А у него меч вострый. И Бориска всегда рядом. Да скажи матушке, чтобы не переживала. Как на ярмарку приедем, первый подарок ей будет, а второй — тебе, так уж и быть. Мне тятенька целый рубль дал! Вот, видишь?       Тяжелая серебряная монета с двумя орлиными головами занимала половину розовой ладошки и оттягивала руку. Целое состояние не только для пятилетнего Яромира, но и для кого постарше. В дальних деревнях за богатую невесту в приданое не всегда рубль давали, а у этого несмышленыша чужая жизнь на руке. Георгий младшего баловал, как никого из детей. Все с Дарьяной пытались дочек народить, да не получалось никак. Яромир младший — тоже сыночек, хоть и миловидный, словно девица. Но характером — упрямец, каких поискать еще. Вседозволенностью балованный, но пока еще не слишком гордый да зазнаистый.       Матренушка вздохнула — Дарьяна последнего ребенка тяжело носила. Третий месяц из постели не встает, как раненая птица смотрит глазами синими, за душу цепляет. Все вокруг знают, все на цыпочках ходят, чтобы матери не мешать. Георгий бы и рад не ехать на треклятую ярмарку, да нельзя. Раз купец не появится, вдругорядь слухи поползут — дескать, сдал Георгий, а нет ничего хуже, чем доброе имя потерять. Зарабатывать долго, а ославиться — за петушиный крик можно. Да и жене рожать не скоро — Матренушка и за старшими детьми присмотрит, и за женой обиходит, да и прислугой управится не хуже Дарьяны. А Яромира с собой забрать — хоть ненадолго матери продыху дать, мальчишка слишком любопытный да говорливый, журчит днями, как весенний ручей.       Бредет кобыла, качает головой, машет хвостом, привычно отгоняя утренний гнус. До рассвета еще ждать, выехали с третьими петухами, но на горизонте уже окрашено малиновым. Яромиру скучно — он успел и подремать, и поприставать к Бориске с вопросами, почему солнце встает с одной стороны, а спать ложится на другую, почему шмели гудят как батюшка храмовый, а пчелы — нет.       Товаров в телеге нет — весь товар давно в городе, в лавках, а отец решил самолично проверить, как идут дела, не предупреждая приказчиков. Подгадал к последней этой весной ярмарке — те в такое время теряют бдительность, намереваясь подзаработать, и нечистого на руку сразу видно. Лежит Яромир на спине, покусывает вытащенную из-под головы соломинку, подражая взрослым, лениво вслушивается в шушуканье Бориски и одного из старших братьев. Любим недавно в возраст вошел, девицам головы кружит, на гуляньях — собирает девичьи букеты, красавиц перебирает. К тятеньке с такими вопросами боится подкатывать — у тятеньки рука тяжелая, чуть что — подзатыльник даст, не разбирая правых и виноватых. А Бориска завсегда расскажет и подскажет, что делать.       Глупый Любим, Яромир хмыкает. Брат красивый, но недалекий — вместо тятенькиного ремесла одни девицы на уме. Едва грамоте научился, а вот он в свои пять уже считать умеет, и писать почти выучился. От пера, правда, частенько пальцы судорогой сводит, да от чернил потом долго отмываться приходится, но похвала тятеньки глаза застит.       Перевесившись через борт, разглядывает убегающую под колесами, укатанную дорогу — гладкую, не разбитую телегами, как бывает после весенних обильных дождей. Замечает по обочине узкие извилистые полосы, словно толстую веревку протащили. Матренушка говорила, что это на закатах полозы гуляют свои свадьбы. Говорила, что в первую сухую грозу над пшеничными полями выходит на земную твердь змеиный царь и выбирает себе невесту. Коли понравится — осыпет драгоценными дарами и с собой заберет, а не угодит — отдаст в жены своим приближенным, а семья девицы узнает нужду великую.       Яромир после таких россказней с нянькой даже разговаривать не хотел — все знают, бабьи сказки это. Не бывает змеиных царей, а под землей — только земля да камни. Но деревенские свято верили и дочерей в душные летние вечера старались дома запирать. А дурехи эти не унимались — наряжались, да с пустыми кувшинами по воду бегали, ждали все, кого царь змеиный выберет. Вот как есть дурехи!       Полозы — красивые, но безобидные. Сколько их Любим с братьями переловил — ни у одного короны не было, и царь не вышел узнать в гневе, кто его подданных губит. Так что сказки все это…       Всхрапнувшая лошадь встала на дыбы, коротко заржав, и Яромир торопливо сел, подскочив вместе с телегой на случайной кочке. Из редкого леска, почти рукой подать, неслись в их сторону всадники на низкорослых лохматых лошадках. И опомниться не успел, как сильные руки выдернули из телеги и всунули в седло Любима.       — Береги брата! — тятенькин хриплый голос и смятая под копытами несущегося коня трава.       Звон мечей, короткое ржание лошадей — Яромир не успел испугаться, как над его головой хлестнули низкие ветки. Глупый Любим свернул в лесок, намереваясь уйти от погони. Яромир застонал — он что, ослеп? Нападавшие-то как раз из лесу выехали…       Завертевшись, едва не вывалился из кольца братовых рук, вцепившись в луку седла. Пригнулся, припадая к мокрой лошадиной шее. Закрыл глаза — от убегающей прочь земли затошнило.       От толчка остановившегося враз коня едва не вылетел вперед головой, но Любимовы руки держали цепко.       — Спрячемся тут, — горячий шепот над ухом заставил поднять голову. Спрыгнувший на землю Любим указывал в густые заросли подлеска. Может и сработать, если преследователи — дураки. О том, что тятенька с Бориской может и не справиться, думать не хотелось. — Пойдем! Да не тяни так долго! Давай, я помогу!       — А Гром? — Яромиру было жаль коня, но умишком понимал — за собой не потащишь.       — Что ему сделается, — Любим сдернул брата вниз, перекинул узду, подвязал, чтобы ненароком не зацепилась и не удушила, хлопнул верного служаку по крупу. — Даст бог — свидимся.       Потянул Яромира за собой, стараясь не оставлять следов — без дождей трава подсохла и потеряла упругость. Наследят слишком — найдут неминуючи.       Спрятались возле какой-то кочки, затаились. Любим обхватил себя руками, позабыв про лежащий рядом меч, а Яромир вытянул тонкую шею, вслушиваясь в лесные шорохи. Хруст, шум, чужие голоса, от которых по спине пробегает озноб и холодят стекающие капли пота. Лесной гнус зудит, липнет к лицу, забивается в глаза и нос, кусает за уши. Потревоженный, выдает их расположение.       Любим, услышав голоса, тоже насторожился, наконец вспомнил про оружие, снял поясные ножны с кинжалом, отдал брату. Сам руку к мечу протянул, замер, склонив светловолосую голову.       Сидящий на корточках Яромир, упирающийся ладонями в землю, вздрогнул — черно-желтое тело проскользнуло, не потревожив и травинки, между расставленными руками и скрылось, будто и не было. Тряхнул головой — привиделось. Но нет, не привиделось — полоз вернулся, замер напротив, приподнялся, вытянув вперед плоскую головку. Мелькнул раздвоенный язык, длинный и черный, и Яромир сам не понял, как у него это вышло:       — Помоги, если можешь… Тятеньке помоги! Что хочешь отдам…       — Тише! — шикнул на него Любим, пригибая ладонью горячую голову. — С ума сошел? Хочешь, чтобы нас нашли?       — Помоги, — прошептал вслед качнувшимся травинкам. Сказки все это, да, но если тятенька жив останется…       — Бежим! — дернув его за руку, Любим рванулся в сторону, помня наказ отца.       Словно два зайца — неслись со всех сил, насколько позволяла кочковатая земля под ногами. Петляли, пытаясь запутать преследователей, но расстояние сокращалось — Яромир был слишком мал и только сдерживал брата. Но старался, тяжело дыша и сжимая кинжал побелевшими пальцами. Протестующе вскрикнул, когда Любим толкнул его в сторону, закрывая собой.       От удара о землю враз онемели ноги и вышибло дух, разжавшиеся пальцы выпустили ножны. Противные слезы выступили на глазах, придавая растрепанной голове Любима светящийся ореол, как на иконах.       Дернувшись вперед, к брату, Яромир замер — по обе стороны от него поднимались гибкие, хищные тени. Любим вздрогнул и отступил назад — тени не знали пощады. Молча рванулись вперед, и чужие голоса замолчали. Ни криков, ни хрипов, ни молящего шепота.       — Что это за… — Любим замер с открытым ртом, вцепившись в рукав разодранной рубашки. Дернул Яромира, словно куклу, привычно запихнул за спину, закрывая собой.       Тени остановились полукругом на расстоянии вытянутого вперед меча — высокие, темноволосые, смуглые, в облегающей, непривычной одежде. Странно длиннорукие и длинноногие, с опущенными в землю взглядами.       — Выполнишь обещание? — мелодичный мужской голос заставил Любима дернуться, а Яромира с любопытством высунуться из-за его спины. — Дашь то, что захочу?       — Дам, — мальчишка кивнул, не обращая на Любима внимания, выскользнул в полукруг, не испытывая страха. — Чего ты хочешь?       — Как исполнится шестнадцать, приходи к роднику по воду, — мужчина встал рядом, рассмеялся, наклонился вперед, обдавая Яромира сладким запахом осенних яблок.       Солнце светило ему в лицо, но Яромир сумел разглядеть внимательный взгляд раскосых золотых глаз. Незнакомец улыбнулся, облизнул темные губы кончиком раздвоенного языка. Протянул вперед руку, со свернувшимся змеей шнурком на ладони, с блеснувшим на ярком солнце золотыми вкраплениями черным перстнем.       — Это тебе, подарок от меня.       — А тятенька? — Яромир застыл над раскрытой ладонью.       — Все с вашим тятенькой в порядке. Помни, ты обещал.       — Я от своих слов не отказываюсь, — Яромир осторожно подцепил шнурок вместе с перстнем, тут же надел его на шею, спрятав холодный камень под рубахой. — Спасибо!       — Не благодари, — мужчина непонятно усмехнулся. — Успеешь еще пожалеть.       — Да вы что такое гово…       — За свое обещание, глупый, — прохладная ладонь легла Яромиру на голову, невесомо коснулась, погладила растрепанные волосы. — Расти скорее.       К вящей радости обоих, и с тятенькой, и с Бориской, и даже с возничим и его помощником все было в порядке. Долго обнимались, не веря, хлопали друг друга по спине, переживая вновь, смеялись, радуясь, что все позади.       А потом тятенька с хмурым лицом слушал рассказ Любима, поглядывая на Яромира непроницаемым взглядом. Ощутимо вздрогнул, видимо, когда брат рассказал о данном им обещании. Подозвал к себе, кусая обветренные губы.       — Это правда? — заглянул в душу яркими синими глазами, и Яромир виновато потупил взгляд. — Сынок, что же ты наделал?       — Я вас спас, — Яромир упрямо дернул головой. — И Любима спас.       — Но какой ценой! — в голосе отца звучала боль, и Яромир не выдержал, бросился вперед, обхватил за широкую шею, уткнулся лицом, втягивая родной запах. Заплакал, как умеют плакать только маленькие дети, понимая свою тяжелую вину.       Детская память — короткая, о том, что много лет назад было сказано — вряд ли упомнишь. Но в день десятилетия на пороге дома нашел Яромир плотный сверток из тонкой, мягкой на ощупь, отлично выделанной кожи.       Погладил теплое дерево искусно вырезанной свирели, подержал в руках поясной кинжал в легких, невесомых ножнах, разглядывая узкое лезвие с рукоятью в виде свитой кольцами змеи, потемнел лицом. Весь день ходил сумрачной тучкой, под вечер не выдержал, вышел из дома, прихватив с собой свирель. До самых звезд над водой разносился печальный зов, от которого хмурился отец да притихшая мать тревожно молчала, не смея задавать вопросов.       Следующим утром выгнал тятенька Яромира на улицу, едва солнце взошло. И все последующие годы — гонял по военному делу, как не гонял ни одного из своих сыновей. Так что к шестнадцати годам младший обогнал в учении опытных старших братьев, не раз служивших в дозорах с дружиной.       Гибкий и тонкокостный — в мать, он не мог справиться с тяжелыми мечами или палицами, но зато во владении кинжалом не было равных. Да и лучник вышел из него отменный — отличный глазомер и убийственное спокойствие помогали приносить с охоты самую большую добычу.       Надо ли говорить, что девицы ему прохода не давали, да и не девицы тоже — молодухи заглядывались. На гуляньях был Яромир желанным гостем, и не только в качестве жениха. Играл он на свирели так, что птицы замолкали.       Не одна из девиц дома родителям закатывала характер — Георгий измучился, отказывая желающим породниться с неизменной вежливостью. Не говорил всей правды, и, устав, придумал несуществующую невесту в городе, которая за Яромира была давно засватана. Дарьяне тоже было наказано держать язык за зубами. Только тогда местные успокоились и перестали глядеть волком — торговые договоренности понимали лучше, чем какие-то глупые, детские обещания.       В день, когда Яромиру исполнилось шестнадцать, в доме стояла гробовая тишина. Легкая тень скользящей призраком Матренушки, по-прежнему хромающей, но не издающей при этом ни звука. Любим, отводящий взгляд синих глаз. Мать, вытирающая жемчуг слез расшитым платочком, дергая единственную дочку за теплую ладошку. Отец, смурнее грозовой тучи, не отходящий от сына ни на шаг. Старшие братья, сдвинувшие густые брови. И тишина, словно в залитой солнцем горнице покойника держали.       Подорожный, обитый медными полосами, сундук набили одеждой и мелочами, без которых не обойтись молодому мужчине. Положили еды и мешочек с монетами — Яромир не голь перекатная. Замерли, рассевшись полукругом, застыв, словно подтаявшие свечи. Едва солнце коснулось макушки леса — поднялись, провожая в последний путь. Будто заживо хоронили.       Не в силах выдержать расставание, Яромир попросился во двор, с Громом попрощаться — поседевшего конягу жалели, держа на довольствии за старые заслуги. А сам выскользнул через задние ворота и зашагал к пролеску — в перекинутой через плечо суме лежала свирель да горбушка хлеба на всякий случай.       Отводя свисающие ветки, Яромир вышел на нужное место. Замер — сидевшая на упавшем дереве знакомая фигура склонила голову, вслушиваясь в птичью перекличку. Грива черных, крупными кольцами вьющихся волос, стекала по узкой спине до перетянутой кожаным ремнем талии.       — Пришел, не обманул, — произнес почти позабытый голос.       — Я держу свои обещания, — хрипло ответил Яромир, трогая свисающие с пояса подаренные ножны.       — Это похвально, — мужчина рассмеялся, легко поднялся скользящим движением. Обернулся, протянув вперед руку раскрытой вверх ладонью. — Пойдем?       Хороши сказки, что страшные, что не страшные — и развлекают, и учат между делом. Но Яромиру от этого не легче — прохладная рука держит крепко, не отпуская свою новую игрушку. Не понял даже, как вместо журчащего родника перед глазами расступилась твердь земная. Как сверкнули на мгновение рудные жилы, с яркими вкраплениями крупных самородков. Словно пласт земли разрезали поперек и показали, где какой камень вложен. Но незнакомец доволен — вертит головой Яромир, с удивлением разглядывает богатства подземного мира — не будет скучать сильно по родне, оставшейся наверху.       Вниз по широкой лестнице спустились, а там — почти такой же терем, что и отеческий, только в несколько раз больше и шире. И не терем даже, а царские палаты — стены каменьями драгоценными украшены, занавеси жемчугами да нитями шелковыми вышиты. Потолков и не видать вовсе — вместо них уходят во тьму толстые, не в один обхват, колонны, расписанные причудливыми завитками. А света солнечного нет, вокруг — медные загогулины начищенных ламп на тончайших цепях, с крохотными огоньками без чада и копоти.       Прохладные пальцы цепко за Яромирову руку держат, и чувствуется, как подрагивают они от волнения. Незнакомец взгляд отводит, расцветая румянцем на смуглых скулах. Золото раскосых глаз ресницами прикрывает, и чудно Яромиру видеть, как старший рядом с ним ведет себя как девица на первом свидании.       Семья у Полоза большая, даже по меркам верхних. Мать — высокая, смуглая, с гордо поднятой головой. Копна иссиня черных волос собрана в тугой валик, спина прямая, шаг плавный — не идет, а течет рекой полноводной. Сестры — почти копия матери, только юркие, как медянки, худенькие, черноглазые, в шелковых платьях — ну как есть змейки. Старшие братья вылеплены с Великого Полоза — та же золотоглазость с мертвенным тяжелым взглядом, от которого хочется провалиться еще глубже.       Только младший сын отличается ото всех — внешне вроде и в мать пошел, но характер перенял отцовский. Самый любимый, дозволяется больше других, но и спросу за каждый проступок больше. Яромир от царственного взгляда чуть ледяной коркой не покрылся. Стоял перед властителем, потупив взгляд, считал удары собственного сердца, трепыхающегося в груди, слушал тяжелые, словно камни, слова, выговаривающие младшему сыну. За то, что привел человека в Нижнее царство без отцовского позволения, за самовольность в поступках, за людское непостоянство и слабость. Слушал и едва сдерживался, чтобы не заступиться за спасителя своего, но терпел из последнего — это тебе не тятенька, подзатыльником не отделаешься.       Удивился, что властитель супротив свадьбы и слова не сказал, что венчаны будут сначала по обычаям верхних, а потом — по обычаям змеиным. Дико, невиданно, неслыханно, чтобы двоих мужей женили да в опочивальню супружескую отводили. Дико, но голову под венцом каменным, холодным, послушно склонил — жизнь близких куда как дороже собственной и никчемной. Стерпел, когда новоявленный супруг под тонкое покрывало скользнул гибким телом, но не смог сдержать дрожь от охватившего с головы до ног холода. Словно не живой человек рядом лег, а каменный змей.       Счет времени Яромир потерял давно — здесь, в царстве Полоза, оно текло совсем не так, как наверху. Показанные супругом богатства перестали удивлять, россыпь драгоценных камней да золотого песка равнодушно пересыпались между пальцами. Все чаще сидел Яромир в своей горнице, уставясь в белокаменную стену, не видя ее перед собой, играл тихонечко на свирели, но перед глазами вставали росные травы по пояс, гнулась спелая рожь тяжелыми колосьями, а в чистую синеву неба взмывал потревоженный жаворонок.       Радгар из кожи лез, пытаясь развеселить его, но удавалось плохо. Глубокие пещеры с подземными озерами, наполненными бирюзовой водой и освещенными мягким светом неизвестных каменьев, больше не трогали сердце. Яромиру не хватало солнца и ярких красок, и его светлые волосы выбелились до оттенка речного жемчуга. Гибкое тело стало забывать воинскую науку — по первости, когда новоиспеченный муж дозволил Яромиру попробовать силу своих теней, поранили его сильно. Ожидаемо поранили, Яромир и не гневался — понимал, что против ловкости и силы вековых существ ему не выстоять, но Радгар настрого приказал оружие в руки больше не брать. А чем заняться еще, Яромир и не знал.       Он не девица, ткать-прясть не обучен, даже родных песен толком не знает — когда на гуляньях играл, в слова и не вслушивался вовсе. А молодой Полоз подарки дарит, словно молодухе — таких драгоценных камней наверху и не видывали никогда. Одежду приносит, странную, но красивую, ладную по фигуре. Ягодами да плодами невиданными одаривает, и не по сезону явно — где только достает? По каменному саду гуляет, держа горячую ладонь в прохладной руке. На колени красивейшие цветы подземные кладет, но мертвые они, без запаха, восковые на ощупь и холодные, как Радгаровы пальцы.       После свадебного обряда супруг стал ласковым, как котенок. Ложась в шелковую постель, сжимает в объятиях, обвивается вокруг гибким телом, дышит в шею горячим дыханием. Когда с Яромиром — всегда в человечьем обличье держится. Следит золотыми глазами, туша длинными ресницами раздирающий изнутри холод.       Яромир поначалу боялся, думал, что пока спит — сожрет его змей, обовьет тугими душными кольцами, раздавит кости и сожрет. Но потом отбрасывал глупые мысли — хотел бы, в первый же день придушил. Не затевал бы свадьбу, ставя как равного рядом с собой, не трогал бы своими прохладными пальцами, проводя по замирающему телу под легким, но теплым одеялом.        Но видел — мерзнет молодой Полоз рядом с ним, не получая того, что хочет. Златоглазый взгляд темнеет, сияет притягивающим к себе мрачным тягучим голодом. Куда Яромир не идет — всюду его чувствует, даже через стены. И сердце тревожно дергается — вдруг как из-за его холодности гневен Хозяин на его родичей, и как они там, наверху?       Видел, но ничего поделать с собой не мог. Как только касался его Радгар, вся благодарность за оказанную в давние времена услугу исчезала, оставляя холодный липкий страх. Выскальзывал из нагретой постели, убегал в сад, прихватив свирель, успокаивал себя тоскливыми наигрышами. Супруг шел следом, застывал неподалеку, слушая, как звук свирели сплетается с журчанием воды в фонтанах.       — Домой хочешь, знаю, — мелодичный голос нарушил вязь музыки. Яромир закашлялся, сбился, вопросительно посмотрел на стоящего в отдалении супруга.       — Хочу, — повертел в руках подаренную им свирель. — А ты бы не хотел на моем месте?       — Не знаю, — пожав плечами, тот шагнул вперед, присел рядом, почти касаясь голым плечом. Небрежно собранные в хвост волосы защекотали Яромиру руку. — Да, наверное.       Помолчали, вслушиваясь в дыхание друг друга.       — Обещаешь вернуться?       — Куда? — Яромир озадаченно посмотрел на супруга — о чем это он?       — Если отпущу на время, обещаешь вернуться?       — Негоже так насмехаться, — Яромир сдвинул брови, отодвигаясь, но холодные пальцы придержали за плечо. Золотые глаза заглянули в душу, что-то ища.       — Я не насмехаюсь, — кончик языка облизнул губы. — Отпущу домой, я не зверь какой.       — Надолго? — Яромир напрягся, все еще не веря.       — Наверху весна сейчас, — Радгар задумался. — Как увидишь первый желтый лист, так и возвращаться пора, согласен?       — Согласен! — выпалил Яромир, но тут же опомнился, покосился на потемневшего лицом супруга. — А взамен что просишь?       — Ничего, — тот покачал головой, выпустил плечо. — Верен будь, больше мне ничего не надо. И вернись, как обещал.       Дома его и не ждали. Когда постучал ранним утром — даже солнце не встало — едва дождался, пока откроют. По деревне прошелся открыто — ни одна собака не взбрехнула. А вот на родном пороге забоялся, словно и не домой вернулся.       — Кого черти в такой час пригнали? — знакомое ворчание Матренушки заставило сердце колотиться быстрее. — Вот позову сейчас Бориску, узнаете, как в такую рань шастать, да будить честных людей…       Увидев Яромира — замолчала, всплеснула руками, заголосила, будя родню. Сонные, горячие с постели, растрепанные — его тискали и хлопали по плечам, вытирая слезы, щупали, словно боялись — приснилось, и исчезнет он, если не удержать за руки.       К обеду все было по нескольку раз рассказано и обговорено, у Яромира даже язык устал и от избытка чувств захотелось спать. После сытного обеда — по такому случаю не пожалели молодого петушка и наварили лапши — совсем размяк. И отец сжалился, наказал не мешать и сам отвел сына в комнату, которую тот раньше делили с Любимом.       Утонув в пуховой перине, Яромир с облегчение вздохнул, вытянулся, закрывая глаза. К вечеру отец приказал истопить баню, и он наконец-то как следует попарится. Утомленный впечатлениями, уснул, вольготно раскинувшись на постели — сейчас ему было тепло, и он был один.       Первая неделя промелькнула, как миг. Яромир не мог надышаться знакомыми запахами — ровная щетинка дружных озимых пахла свежей зеленью, а с подготовленных полей тянуло перепревшим навозом. Ранним утром доили коров, выгоняли в стада на пастбище, пастух ловко щелкал кнутом, сгоняя упрямых буренок. Мальчишки спешили на запруду, по зорьке намереваясь натаскать окуньков и пескарей на уху, и их звонкие голоса заставляли Яромира глупо улыбаться.       Жаль, что внизу всего этого не будет — и он спешил надышаться и наслушаться впрок. Кто знает, когда еще супруг сжалится и выпустит на волю, к людям. Хоть и говорили в сказках, что Великий Полоз суров, но справедлив, так Радгар — младший сын всего лишь, а не сам властитель.       — Зачем тебе возвращаться? — озвучил Любим мысли отца. За два прошедших года он подрос еще больше и обзавелся не только окладистой мягкой бородкой, но и супругой, и новорожденным сынишкой.       — Я обещал, — Яромир даже есть перестал. Отложив ложку, вопросительно посмотрел на брата, на отца, опустившего взгляд в стол. — Обещал.       — Ты свое обещание выполнил, — Любим отпил молодого квасу, вытер мокрую шею. — Два года там прожил, ни солнца, ни света не видел.       — И что? — Яромир поморщился — прислуживающий за столом мальчик мешал, да и зорко следящая за ним Матренушка все еще имела острый слух.       Словно прочитав его мысли, Георгий сделал знак выйти всем вон, подождал, пока приказ выполнят, тяжело уставился на сына.       — Говори.       — Я вернуться должен, — Яромир упрямо склонил голову. — Теперь мое место там. Вот, видишь?       Протянул вперед руку, падающую вниз под тяжестью дареного перстня. Дотронулся до нательного креста, спрятанного на груди под рубахой.       — Повенчаны мы.       — Что?! — и Любим, и отец дар речи потеряли. — Да где это видано, чтобы православный…       — По доброй воле, отец, — Яромир выпрямился, расправив плечи. — И не кричи, ты ведь все равно давно уже смирился, верно? А если я буду послушным, Радгар станет чаще меня отпускать к вам.       — Разве можно смириться с таким? — Георгий зло прищурился, каменея лицом, гадливо сплюнул. — Не было еще мужеложства в семье Радовых! И не потерплю я…       — Ты ошибаешься, — серые глаза Яромира потемнели, став почти черными от гнева. — Неправда твоя! Не говори о том, чего не было!       — Не было, значит будет, — Георгий стукнул крепким кулаком по столу. — Не позволю, слышишь?       — А твоего позволения и спрашивать не буду, — Яромир поднялся, отодвигая полную миску. — Давно ломоть отрезанный. Думал, что нет, а оказалось не так.       — Сделаешь шаг из горницы — можешь забыть дорогу сюда, — Георгий тоже вскочил.       Стояли супротив друг друга, сжав кулаки, тяжело дыша. Даже Любим замер, понимая — сейчас не время влезать с замиром. Отец первым не выдержал, тряхнул неверяще головой, увидев во взгляде серых глаз уверенность правую, отшатнулся.       — Уходи. И дорогу сюда забудь. Не сын ты мне более, и братьям не брат.       — Тятенька… — Любим в лице изменился. Думал, выкричится отец, обиду и тоску выплеснет, и договорятся.       — А ты молчи, — тяжелый взгляд заставил закрыть рот.       Яромир не ответил. Лишь на мгновение дрогнул ресницами, прикрывая глаза, облизнул пересохшие губы. Не ответил, вышел из горницы в чем был — легкой рубахе да штанах, спустился на крыльцо. Невидяще уставился перед собой, не замечая и не слыша ничего вокруг. Шевельнул губами, произнося имя, и из тени выступила гибкая фигура. Выскочивший следом Любим успел только увидеть протянутую руку, за которую Яромир ухватился из последних сил.       Расступился лес, словно вековые сосны ходить научились. Узкая тропа, усыпанная пожелтевшей прошлогодней хвоей, перестала петлять, и Яромир увидел небольшую, поднятую на высоком срубе-колодце заимку. Низенькая, односкатная банька прилепилась к нему боком, отсвечивая подслеповатыми окнами.       — Куда ты…       — Охотничья заимка, — Радгар потянул парня за собой, не выпуская руки. — Поживешь пока тут.       — Почему? — несмотря на усталость и разочарование от разговора с отцом, Яромир смог немного удивиться.       — До первого желтого листа, — напомнил Радгар. — Недалеко река, вон там ключик со свежей водой. Скоро ягоды и грибы пойдут, орехи. Для силков в схроне конский волос есть.       — А ты? — вцепившись пальцами в рукав, Яромир придержал супруга, вопросительно заглянул в лицо.       — Я ведь обещал тебя дождаться, — тот отвел взгляд, выдавая румянцем на скулах неожиданное смущение.       — Останься, — Яромир сильнее сжал пальцы. — Вместе вернемся.       Заимка небольшая, на двух охотников со скарбом в тютельку, но для тех, у кого из вещей лишь мешок заплечный — в самый раз. Радгар начал было из палат тащить, обустраиваться, но Яромир вовремя остановил супруга. Согласился лишь на большую перину, с тонким, расшитым шелком и золотом, покрывалом, да небольшой короб с солью и приправами, парой мешочков крупы и пшеничной муки тонкого помола. Показал молодому Полозу, как пользоваться очагом, как плести силки на мелкого зверя, как топить по-черному баню да заготавливать березовые веники.       Охаживал распаренными ароматными прутьями смуглую спину, оставляя на покрасневшей коже круглые листочки, окатывал после прохладной водой, подносил в берестяном ковше студеную ключевую воду. Разглядывал жадно гибкое тело, стараясь не выдавать смущения, замечая едва видимые узоры на коже. Хотелось прикоснуться и провести пальцами по затейливым изгибам, повторяя завитки, но стеснялся. Супруг — не девица, вдруг не по нраву придется. А по ночам — вслушивался в тихое дыхание, чувствуя привычную прохладную тяжесть, и казалось Яромиру, что вроде бы теплее стало.       В Купалов день дома не сиделось — по-над рекой стелились отблески костров, вечернюю тишину нарушали звонкие голоса. Яромир чувствовал смятение — по старой памяти хотел посмотреть, как водят хороводы девушки, как прыгают пары через потухающие костры. Радгар молчал, прикрывая золото глаз ресницами, но наконец не вытерпел потайных вздохов.       — Пойдем, — протянув руку, потянул за собой, в несколько шагов выводя на берег — Яромир почти перестал удивляться такому сокращению долгого пути.       Стараясь вести себя неприметно, выбрались на поляну, прикрываясь тонкими стволами берез. Радгар держался в стороне, не мешая, и Яромир очень скоро почти забыл про него. Нежные голоса выводили песни, и он пожалел, что не захватил свою свирель.       Только подумал, как в пальцы всунули искомое.       — Сыграй, — попросил Радгар, выдохнув в ухо. — То, что играешь у нас в саду.       Не заставляя себя уговаривать, Яромир вздохнул, перебирая пальцами. Поднес свирель ко рту, закрывая глаза и садясь в траву. Потекли звуки, вплетаясь в журчание реки и треск костра, подталкивая девичьи голоса, на мгновение замолчавшие и подхватившие возникшую вдруг мелодию.       Темнело закатное небо, высыпая из ночного мешка первые звезды. Потянуло свежестью от воды. На излучине зашлепали босые ноги, тихий смех разорвал наступившую тишину. Кто-то затянул новую песню, кто-то смеялся, жег тонкие свечи, спуская на темную воду тяжелые венки. Стоя на обрыве, Яромир видел девичьи силуэты среди кустов, белеющие рубахами, задранными выше колен. Спрятав свирель за пазуху, подтянул пояс, чтобы не выпала.       Сладкий запах цветов ударил в ноздри — прохладные руки надели на голову тяжелое переплетение трав. Золотые глаза заглянули в лицо — по нраву? Яромир смущенно улыбнулся.       — Спасибо… — не девица, но приятно.       На смоляных прядях торчали в стороны головки ромашек с белыми нежными соцветиями, с резными листьями, стеблями марьянника с лилово-желтыми дудками. Неуверенная улыбка проскользнула по темным губам, и Яромир решился.       — Пойдем, — ухватив прохладные пальцы, потянул супруга за собой.       Веселящиеся у кострища даже не поняли, откуда появились эти двое — в белых одеждах, бесшумные, словно призраки. Один — светлолицый и белокурый ангел с разнотравьем в волосах, второй — словно ночь, обожженный огнем, с рассыпавшимися по плечам кольцами прядей, запутанных вокруг выбивающихся из венка ромашек. Взявшись за руки, бесстрашно ринулись вперед, отталкиваясь босыми ногами. Взлетели над землей и приземлились по ту сторону костра, не расцепив плотного замка пальцев. Переглянулись, рассмеявшись чему-то, и так же непонятно куда исчезли, оставив после себя смятение и шепотки.       Черным дегтем текла река, купая в себе лунное отражение, а его хозяйка ревниво поглядывала на песчаный берег. Обсыхая, Яромир не стал одеваться — тепло летней ночи согревало, осыпаясь прилипшими к спине песчинками. Косился на молодого Полоза, удивляясь его гибкости. На мгновение задумался — а ведь тот куда старше его самого, и старше тятеньки, и еще много кого старше. Подумал — и задохнулся от представленного груза лет.       — Что? — золотые глаза обеспокоенно заглянули в лицо.       — Ничего, — помотав головой, Яромир отвел взгляд. Представил вдруг, как через десятины лет станет старым и немощным, седобородым, с трясущимися руками, а этот все еще будет молодым. Красивым. И больше не будет смотреть на него с таким голодом во взгляде. — Сколько тебе лет?       — Я еще молод, — Радгар тихо рассмеялся, догадавшись о его мыслях. Дотронулся ладонью до покрасневшей щеки. — Не переживай, теперь время не властно и над тобой. Рядом со мной ты не будешь стареть.       — Разве так бывает? — Яромир удивленно поднял брови, неловко прижал прохладные пальцы своими.       — Бывает, — супруг согласно кивнул. — Сам убедишься.       — Но тогда… — Яромир сглотнул. — Я ведь переживу… всех?       Радгар промолчал, лишь шевельнул пальцами, пытаясь высвободить руку.       — Ты будешь видеться с ними, до самого конца, — не выдержав, выпалил гневно, словно мальчишка. — А потом с их детьми! И детьми детей! Но если тебя это пугает, держать не стану!       — Радгар!       — Только уходи сейчас, слышишь?       — Перестань…       Яромир дернул покрытое песком тело к себе, обхватил за шею рукой, преодолевая сопротивление, вцепился в узкий подбородок, поднимая голову, закрыл раскрытые в крике темные губы своими. Холодный кулак бился в спину, с каждым разом все слабее, пока не раскрылся и не скользнул теплеющей ладонью вниз.       Не обращая внимания на сердитое дыхание, подмял Радгара под себя, придавив телом и оплетя ногами. Обхватив ладонями лицо, заглянул в текучее золото глаз, отыскивая в нем нужное.       — Люб, — выдохнул в раскрытые навстречу губы.       По-змеиному гибкое тело под ним стремительно наливалось жаром.