Круги на воде

В сумрачном лазарете Январь остается один. И дело даже не в том, что Ядвига, спокойная, стойкая Ядвига, оставляет его. Пожалуй, одному Яну видно, что сестра не просто мрачна, но подавлена: сидела подле Жени, точно жердь проглотив, неестественно прямая, часто смаргивающая нехарактерный для нее блеск с обыкновенно темных глаз; закусывает губу, уголки рта опускаются вниз, ни мертва, ни жива, только перо по бумаге движется, и то – угловато, резко, рвано. Движения говорят за нее красноречивее слов. В едких штрихах – досада, обида на саму себя, и всевышний тому свидетель, больше всего Яну хотелось бы привлечь сестру к себе, привлечь и сказать, что все станет хорошо, когда-нибудь через года, в будущем неизмеримо далеком, когда поправится Лунева, забудутся смерти и обретется прощение, да только руки в объятия не поднимаются. Он, черт возьми, чувствует себя не лучше. «Пройдусь», бросила Ядвига надломленно, глухо, по самый нос опустив широкие полы старомодной шляпы, и вышла на улицу быстрым шагом. Ян не остановил ее – но и следом не пошел. Впрочем, маг зеленого недолго остается в одиночестве: за дверями лазарета пересекаются два разных ритма шагов, две выбитые дробью дорожки – точно азбука морзе. Замогильно цокающие каблуками и глухо ступающие, замирают на мгновение – точно прохожие перекинулись парой слов, - и возобновляются, одни – оттуда, другие – прочь. Звуки накладываются друг на друга, словно трафарет в алфавите для слепых, и Ян действительно ощущает себя кем-то вроде незрячего: ему не нужно поднимать головы, дабы понять, кто вошел. Открываясь, дверь звучно шаркает по вздувшемуся линолеуму у порога. На рабочую поверхность падает тень; тут же соскальзывает на пол, когда Гриша устраивается на стуле поодаль, грудью к спинке, и ставит на нее локти сцепленных в замок рук. Январь не оборачивается: весь поглощен заготовкой знаков, чертит, как проклятый, словно целую библиотеку исцелять собрался. А Гриша смотрит. Просто смотрит, пристально, неотрывно. Наблюдает то ли за самим Январем, то ли за ходом его рисунка; украдкой проверить соображения Твиринов не решается: Локтев наблюдательный, иногда чересчур. Временами даже пугающе: кто знает, что он с подмеченной информацией делает и как относится к оной. Маг оранжевого, к счастью, молчит. Слов поддержки от него не услышать: Локтев не из тех, кто сорит унылыми штампами вроде «прорвемся» и «здесь не было твоей вины», да и бытность их – не красивый блокбастер, где после невзначай брошенной фразы, напоминающей подачку, на виноватого – а Ян чувствовал себя именно таковым – снизойдет отпущение и на душе станцуют канкан бабочки. И жить тотчас станет приятнее, отрадней и веселей, и польются реками слезы - трогательный плач избавления… Шиш там плавал. Гриша молчит столь основательно, что не слышно даже дыхания. Январь благодарен ему – видят боги, монотеистические и языческие, если еще кто-нибудь выскажет якобы ободряющее «в ее смерти нет вашей вины», лекарь или обессиленно возопит, или вырвет у себя клок волос, сходя с ума. — Хватит, – коротко басит Локтев, и Ян сперва не понимает, что имеется в виду. Поднимает вопросительный взгляд сначала на друга, потом, когда осознание снисходит, опускает глаза и смотрит на свои руки: от графита сгибы пальцев посерели, словно Твиринов вылез из шахты. Он давно уже не жениной палате, но все еще рисует знаки, чертит, круги выводит и полосами расчеркивает. Изначально Январь рисовал на обычной бумаге – чтобы успокоиться, занять чем то руки, пока мысли витают далеко, – потом перешел на магическую, книгочейскую. — Сделаю про запас, – говорит лекарь своим обычным, кажется, тоном, но на выходе голос звучит так, будто зеленый маг пытается дозваться до собеседника со дна колодца. Горло сжимает спазм – от которого Ян избавляется, прокашлявшись в кулак, – но это пройдет, убеждает он сам себя, это с непривычки, после целого дня, проведенного в полнейшем безмолвии. Твиринов действительно заговаривает первый раз – с самого утра не перекинулся словом даже с сестрой. – А завтра-то чем займешься? Резонный вопрос. Не говорить же, что места себе не находишь, вот и блуждает карандаш по бумаге; циклически повторяющееся действо – как мантра, гипноз, заклинание, совсем не успокаивающая, но хоть заглушающая тревожные мысли. Январь не находит ответ – на его счастье, Гриша выдвигает рациональное предложение. — Пойдем на кухню. Никто уже не помнит, чья должна быть сегодня смена: в последние дни очередность сошла на самотек, да и особого аппетита, если по правде, ни у кого нет. Но кое-что в холодильнике все же осталось. Григорий слишком хорошо знает своего товарища, чтобы понять, что маг зеленого провел сутки не только в полнейшей тишине, но и без крошки хлеба во рту.

***

Вгрызаясь в вареное яйцо, остывшее, безвкусное и резиновое – кажется, кинь его в стену, оно отскочит мячиком и ускачет в коридор, – Январь понимает, насколько голоден, и осознает, что за день действительно не выпил даже воды. На то, чтобы сварить добротный напиток, зовущийся чаем за терпкий глубокий вкус, густой, насыщенный, сил не остается. Да что там, Твиринов бы и до своей комнаты дойти не сподобился, дабы принести в столовую заварник с загодя настоянным травяным сбором. Поэтому Ян согласен травиться «липтоном»; одной рукой держит завернутый в салфетку, крошащийся, почти доеденный кусок яйца, второй дергает за ярлык пакетика, бесцельно наблюдая, как вода в кружке полнится мутными коричневыми вихрами. Микроволновка пищит, возвещая о готовности бутербродов: куски вчерашнего хлеба с выуженными из недр холодильника ломтями сыра, чуть заветренными – кто-то забыл обернуть молочный продукт в целлофан, – но от того не менее вкусными. Трапезничающим полуночникам на громкость звука плевать: все равно жилые комнаты находятся этажом выше, никого не разбудят. Ян наваливается на несчастные бутерброды, словно проклятый, пока Гриша неспешно прихлебывает чай, тоже пакетированный. Из солидарности: у него-то наверняка были силы на то, чтобы утрудиться завариванием. Силы-то были, да желания не нашлось – и это уже серьезнее. Чем больше Январь ест, тем острее ощущается чувство голода: как будто оттаиваю, думает лекарь, опустошив тарелку и отряхнув руки. Аппетит еще не унялся, поворочается внутри да пройдет через какое-то время, когда пища уляжется. — И снова мы в изоляции, - говорит Гриша, звучно помешивая сахар. — И вновь не по приятному поводу, вроде карантина, а из-за смертей. — История – это круги на воде, - отвечает, поморщившись, Ян. Отпивает из кружки и понимает – теперь-то, когда пришло насыщение, — насколько же редкостная дрянь этот растворимый чай. Вяжет так, что ноют скулы, липнет к щекам и нёбу, сковывает язык приторной, крикливой терпкостью. — Хотелось бы, чтобы этот круг стал внешним. Последним. Чтобы за ним не последовал новый, еще больше тревожащий водную гладь. Хотеть и надеяться – это все, что они могут в данной ситуации делать. Лишь хотеть и только надеяться – и от этого на душе тем тяжелее, чем противнее от чая во рту. Им нельзя раскисать. Для них преступно даже брать одышку. Нужно сделать выводы, надо собраться, если и не простить себя, то взять в руки, чтобы не повторять старых ошибок. Чтобы самобичевание не породило новый круг, который, рябью догнав все предыдущие, не стал их, клуба смертников, последней трагедией, самой большой. За окнами ветер шумит густыми кронами; по кухне будто из неоткуда ползет сквозняк. По Библиотеке крадутся Тени, собираются в кучки и движутся бесшумно, темною рекою, потоком мышиных спинок, к комнатам книгочеев.