Помешательство

      «Ты меня любишь? Правда или ложь?» Что за глупый вопрос. Простое «да» не передаст даже сотой части правды. Питу казалось, что стоит ей только уйти, стоит сказать, что он ей не нужен, и он умрёт. Тут же. Сразу. Быстрей, чем выпустить стрелу. Это была не просто любовь. Даже не потребность. Болезнь. Помешательство. Пит был помешан на ней. Дышал ей. Ходил следом словно тень. Ловил каждый вздох, взгляд, улыбку. Жил ей. Жил чужой жизнью.       Они были в браке несколько лет. Китнисс уже была его. И по закону, и по факту. Она почти всё время проводила дома, редко выходила на охоту, училась печь хлеб и выращивать растения и была примерной, замечательной женой. Будто бы всё её свободолюбие выветрилось после замужества.       И Пит был рад этому. Несказанно рад, что его Китнисс ни с кем не надо делить. Что она только его. И всё её время только его. Вся она принадлежит ему. Вот только с каждым днём Пита душила глупая, беспочвенная ревность. Она накатывала неожиданно, словно град летом, и была невероятно необузданной. Он закрывал глаза на очевидные вещи, а в ушах набатом бились фразы: «Она лжёт!», «Китнисс изменяет!», «Она тебя бросит!».       Бывшая революционерка давно поняла панический страх мужа и искренне пыталась помочь. Сначала в излюбленной манере старалась разговорами решить проблему, убеждала, что ни в коем случае не покинет его. Что будет с ним всегда. Что виновата перед ним за всю ту боль, что он испытал. Что все люди, погибшие в той войне, в том числе сгоревшая семья пекарей, его семья, на её совести. Что будет вечно должна ему. И что за этот долг ей никогда не расплатиться. Она была с ним не только потому, что любила, но так же и потому, что обязана быть с ним. По-другому быть не может.       Слова не спасали ситуацию. Мелларк по-прежнему подскакивал среди ночи в немом крике, хватаясь за Китнисс. Желая убедиться, что она рядом. Здесь. Никуда не ушла. Её никто не украл. Как и до этого, спустя два года в браке, чуть ли не плача отпускал её на прогулку, а как только она возвращалась — осматривал на предмет ссадин или порезов. Зацеловывал до потери воздуха в легких, если она задерживалась на дольше, чем обещала.       Миссис Мелларк стойко выдерживала помешательство мужа. В конце концов, у всех свои тараканы. Она тоже не идеальна. А ядовитые семена Игр навечно проросли в их сердцах и будут мучить до скончания века, как в кошмарах, так и в реальности.       В тот день она сильно задержалась у новой знакомой из оружейной лавки. Девушка была совсем молодой, переехала в Двенадцатый только потому, что здесь жила знаменитая Сойка-Пересмешница. Переехала вместе с пожилым отцом, который открыл магазинчик с охотничьим оружием в надежде, что здесь, в диких лесах последнего дистрикта будет большая потребность на его добро. К безрассудному опозданию Китнисс добавлялись, как назло, сильный ливень, пугающий гром и слишком яркие молнии. Она бежала домой со всех ног, опасаясь поскользнуться на мокрой глине.       Их дом зиял пугающей темнотой. Все окна были плотно закрыты, и ни в одном из них не горел свет. Это настораживало. Хотя, возможно, всего лишь вырубилось электричество и ничего страшного не произошло, она зря себе накручивает. Тишина дома тоже смущала. Обычно, стоило ей переступить порог дома, на неё набрасывались с крепкими объятиями и бесконечными обвинительными вопросами.       — Любимый? — крикнула Мелларк. — Ты уже поужинал? — она отжимала свои волосы и пыталась найти хоть один плед. Кажется, в гостевой спальне были теплые. — Прости, что опоздала, — Китнисс с наслаждением укуталась в пушистое полотенце и прошла в сторону кухни. — Представляешь, в оружейной лавке столько интересных луков. Я таких и не видела раньше.       Пит нашёлся на темной кухне. Он сидел, упершись локтями в колени, и глядел в пол. Правая ладонь слабо удерживала пустую бутылку. Из-под виски, кажется. Или коньяка. Зрелище было необычным. Пит был ярым сторонником трезвости и даже от обязательных легких вин по праздникам отнекивался, убеждённый, что разум должен оставаться не помутнённым. Поэтому видеть в его руках крепкий алкоголь было, по меньшей мере, странно. По большей — вызывало тревогу.       — Дорогой, что-то случилось? — она опустилась голыми коленями на пол и попыталась поднять голову мужа.       — Кто он? — тихо спросил Пит, вглядываясь в любимые серые глаза с болью и лёгким разочарованием.       — Ты о ком? — также шепотом произнесла Китнисс, поглаживая мягкие блондинистые волосы.       Лицо Мелларка преобразилось. На смену боли пришёл гнев и ненависть. Он резко поднялся со своего места, ухватился за волосы жены и поднял её на ноги.       — Я спрашиваю, кто этот кабель, к которому ты бегаешь? Кто он? Кто тебя трахает? Кто, я тебя спрашиваю! Кто? — С каждым заданным вопросом он дёргал её за волосы, то приближая к своему лицу, чтоб получше рассмотреть, то отдаляя на расстояние вытянутой руки, будто ему было противно дышать с ней одним воздухом. — Что он с тобой делает? Как он тебя дерёт? Что ты ему пообещала, шлюха?       Пит с силой швырнул жену на пол. Китнисс ударилась об угол стола поясницей и попыталась подальше отползти от разъярённого монстра. Это был не Пит. Не её Пит.       Её дорогой, её милый Пит сдувал пылинки с её плеч, на руках носил, когда она простудилась, целовал костяшки пальцев и раскрытые ладони, убеждая, что она самая красивая женщина на свете. Молил прощения, стоя на коленях, что сделал ей больно в первую брачную ночь. Он по сто раз на дню спрашивал о её самочувствии. Не голодна ли она. Не холодно ли ей. Не больно ли во время секса. Не страшно ли в столице. Не одиноко ли, когда он уходит на работу. Не обидно ли, что он такой не идеальный. Винил себя, если она по неосторожности обжигалась о печь или резалась о нож. Всегда отвечал на скудные улыбки Китнисс, прося, чтобы она улыбалась чаще. Убеждая, что всё страшное позади, что геноциду пришёл конец, что с революцией давно покончено. Пит обнимал во сне так крепко, будто боялся, что она вот-вот растворится.       А это был кто-то другой. Этот человек был похож на того переродка, что она несколько лет назад спасла из Капитолия. Пит разбил бутылку о кухонный шкаф; полетели тысячи осколков, как от бутылки, так и из стеклянных дверц шкафа. Неровной походкой он подошёл к жавшейся в углу Китнисс и направил разбитое горлышко на неё.       — Отвечай, сука! Он брал тебя сзади? Громко стонала, капитолийская блядь? — подойдя максимально близко к жене, он ударил наотмашь по лицу осколком бутылки. Из щеки полетели густые капли крови, перемешиваясь со слезами жертвы и капая на светлый кафель.       Мелларк задрал платье жены и, желая в полной мере донести до Китнисс мысль, что изменять ему — себе дороже, принялся больно трогать девушку. От страха её голос пропал, из-за слёз она вообще ничего не видела. В уме мелькнула единственная разумная мысль, перекрикивающая панику: «Бежать!»       Ухватившись дрожащей рукой до низенькой табуретки для ног, она со всей силы, что у неё была, ударила мужа в затылок. Хватка Пита ослабла, и он упал на Китнисс без сознания.

***

      Голова готова была разорваться, словно большой и жирный мыльный пузырь: в любой момент и навсегда. Помимо жуткого похмелья, гадкого вкуса во рту, тошноты и одновременно чувства голода, на затылке обнаружилась приличных размеров шишка.       Пит был растерян и недоволен. Очнуться на холодном кафеле кухни уж никак не было примером жгучих желаний. Кое-как встав и покачиваясь из стороны в сторону, Мелларк двинулся в сторону ванной, дабы в полной мере оценить зрением весь тот ужас, что он ощущал. Зеркало проявлять милосердие не собиралось: отражение выдало отвратительного вида мужчину с всклоченными волосами, помятой одеждой, красными глазами и каплями крови по всей длине рук.       Последнее смутило Пита больше всего. Он не замечал за собой тяги к дракам. Хотя, особой любви к спиртному у него тоже не было. Видимо, вчера был день дебюта, который закончился не очень хорошо.       Вымыв лицо и руки, он пришёл к еще более неутешительным выводам: ран не было, что означало, что кровяные подтёки не его. Это пугало. Посему выходило, что Пит вчера кого-то избил. До крови.       — Дорогая? — голос был хриплым и очень тихим. Мелларк даже себя не услышал.       Всё также двигаясь с колебаниями то вправо, то влево, Пит направился в сторону спальни. Супружеская комната зияла пустотой и заправленной постелью. В гостевых комнатах, а также в гостиной и в саду — Китнисс нигде не было. Внутри Мелларка всё похолодело, сердце бухнуло куда-то вниз. Что могло случиться с его ненаглядной женой? Неужели кто-то похитил Китнисс? Сделал ей больно?       Капитолийская блядь!       Слова сами собой влетели в сознание, заставляя голову кружиться. Пит ухватился за стену и пошёл в сторону кухни за водой, держась за опору.       Отвечай, сука, кто тебя трахает?!       Нет, он не мог этого сказать! Да скорее планета остановит свой бег, нежели Пит сможет сказать подобное своей драгоценной супруге. И словно в насмешку за его скепсис, память услужливо подкинула страшное видение. Будто в замедленной съемке он со всей силы бьёт Китнисс по лицу, и она падает на пол, больно ударившись.       Пит пошатнулся. К горлу подступила тошнота — вчерашний обед желал покинуть желудок хозяина. Спазм скрутил живот, и Мелларк согнулся около холодильника. Из глаз потекли слёзы. Сначала одна. Затем две. А потом ему казалось, что он никогда не прекратит рыдать. Представилось, что он зальёт своими гадкими слезами всю кухню и утонет здесь же. Нет. Не заслужил так просто умереть. За то, что совершил подобное с самым замечательным и добрым человеком на свете так просто не умирают. За такое даже все семьдесят пять Игр пережить будет мало.       Жуткое разочарование в себе, бичевание и выворачивание желудка сменялись паническим ужасом о благополучии и местонахождении его жены. Осушив кувшин с водой и умыв кое-как лицо, Пит схватил с вешалки куртку и ринулся на поиски возлюбленной.       Первым делом следует навестить Хеймича. После столь чудовищного поступка, Китнисс могла искать помощи у него. Гостиная, да и весь дом ментора были усеяны пустыми бутылками. Сам Хеймитч валялся недалеко от камина в обнимку с фляжкой.       — Хеймитч! — Пит резче, чем положено расталкивал друга. Сейчас ему было плевать на правила поведения; его жена пропала. И пропала из-за него. — Просыпайся! Где Китнисс?       — Не видел её пару дней, — пробормотал сонным голосом Эбернети. — Как самочувствие после бутылки виски натощак? — усмехнулся он, поднимая голову от ковра.       — Что вчера произошло? Почему я напился? Ты меня заставил? — Пита злило буквально всё. Этот пьяный Хеймитч, алкоголь, зловоние. Но больше всего он злился на себя. За то, что он мудак, который не ценит своего счастья.       — Что ты, малыш? Я лишь посоветовал не пить так много. Ты не объяснял... — ментор запнулся, сделал глоток из любимой фляжки и продолжил: — причин смены своих убеждений. Что сказала твоя ненаглядная на это? — рассмеялся Хеймитч, вновь прикладываясь к горлышку. Он представил удивлённо-обескураженное лицо Китнисс.       Однако стоило только взглянуть на Пита, как всё веселье ушло. Мелларк плакал. Слёзы лились и лились беззвучным потоком, а сам Пит держался за волосы, желая их вырвать. Картина смущала и интриговала одновременно. Хеймитч ни разу не наблюдал подобного за своим подопечным. В отличие от буйной и неуправляемой Китнисс, с которой всегда было сложно, Пит был спокойным мальчиком, державшим свои эмоции под контролем. Конечно, Игры наложи свой отпечаток на каждого выжившего, но Пит был из тех, кого любовь и забота о другом человеке исцелила. А потому слёзы казались странной картиной, выходящей за рамки повседневной жизни.       — Пити, ты чего? Хэй! Не разводи здесь сырость! Объясни, что произошло. Хеймитч разволновался. Даже слегка протрезвел. Но ответов так и не получил — Мелларк подскочил на ноги и бросился на улицу.       Он вспомнил. В голове вновь и вновь проносились воспоминания вчерашнего дня, его ужасных и чудовищных поступков. Он не смел и близко теперь подходить к Китнисс; он не достоин такой замечательной женщины, как его жена. Но узнать, где же она и всё ли с ней в порядке, он был просто обязан. Хотя, в каком там порядке?! Разве после такого может быть порядок?       Пит вспомнил слова жены о новой оружейной лавке и сломя голову помчался туда. Мелларк молился, чтобы с его драгоценной Китнисс ничего не случилось. Ничего хуже, чем он уже успел натворить. Он никогда себе не простит этого поступка. Даже если она простит, в чём он сильно сомневался, себя простить он не сможет. Он чудовище и угроза для его любимой девочки. Вот только вопрос: его ли?       Было ещё рано, но оружейная лавка работала и радушно принимала всех клиентов. За прилавком стоял пожилой человек. Увидев вошедшего, он сменил дружественно-приветливую улыбку на пренебрежительный оскал.       — Чего надобного? Такому как ты и оружия-то не надо! Проваливай! — Для пущего эффекта продавец замахнулся на Пита.       — Я ищу Китнисс. Где она? Что с ней? — По агрессии мужчины Мелларк понял, что жена или где-то здесь, или заходила сюда.       — Зачем ты её ищешь? Чтоб начатое закончить? Так и знай: я не дам в обиду нашу героиню! — Было видно, что старик слегка нервничал. Хоть он и бывалый охотник, но угрожать победителю Игр было все же опасно. Тем не менее он продолжал говорить: — Она спасла нашу прогнившую страну от чиновников и бюрократов, уничтожила Голодные Игры и прекратила войны, а ты так жестоко поступил! Да как ты только посмел?!       Пит молчал. Он не смел даже оправдываться. Потому что никакие слова не загладят его вину. Никакие поступки и извинения не смоют его позора. Он монстр и чудовище и заслужил гневные выпады этого человека.       — Пожалуйста, скажите, она не сильно пострадала? В порядке ли она? Я волнуюсь! — Мелларк говорил громко, но при этом голос его дрожал. Из глаз вновь потекли слёзы, в голове был шум.       — В порядке? Да ты ей лицо изуродовал! Проваливай, говорят тебе! — Для пущего эффекта старик замахнулся на Пита, а другой рукой схватил ружьё.       Но Пита уже было не выгнать. За спиной продавца, со второго этажа домика спустилась его жена. Она слышала разговор и поняла, что стоит вмешаться. На щеке Китнисс был широкий пластырь, и ступала она очень медленно, постоянно сдерживая гримасу боли, так как спина после вчерашнего удара болела.       Пересмешница положила ладонь на плечо продавца, безмолвно попросив её оставить наедине с мужем. Тот выругался, но прихватив ружьё, поднялся на второй этаж.       — Китнисс, я... — у Пита подкосились ноги, и он упал на колени, по-прежнему глотая слёзы. — Китнисс, мне жаль, мне так жаль! Прости меня! Я виноват, я... ты...       Мелларк всё говорил и говорил, постоянно извинялся, кричал обо всех своих грехах, пока она медленно подходила к нему. Лицо её было непроницаемо, было не ясно, злится ли она или же боится, ненавидит или презирает. Или всё вместе. Когда между супругами осталось меньше полуметра, Китнисс замахнулась правой рукой и со всей силы влепила пощёчину. Удар вышел громким, смачным. Заслуженным. Вторая пощёчина пришлась на правую щеку и горела не меньше.       Пит молча принимал все удары, зная, что это еще не всё. Его убить должны за такое преступление. Избить до полусмерти за совершенный грех. Усилило чувство вины так вовремя вспомнившаяся клятва. В день бракосочетания Пит поклялся, что каждый день Китнисс будет самым счастливым. Она будет уверенно смотреть в завтрашний день и не оглядываться на вчерашний. Он пообещал, что его дорогая супруга никогда не пожалеет о том, что вышла за него. Сейчас слова клятвы будто насмехались над ним.       Третьего удара не последовало. Китнисс опустилась на колени рядом с мужем и крепко обняла его. Пит распахнул глаза, не понимая, что происходит. Нет! Нет, Китнисс не должна его обнимать. Не должна гладить по голове, чтобы он прекратил плакать. Она не должна его прощать. Он себя простить не может, так как же у неё это получается?!       — Китнисс, ты... — он нежно отвёл ее руки от его шеи и попытался заглянуть в глаза любимой. Взгляд светился прощением. Он залился новой порцией слёз, целуя каждый пальчик возлюбленной. — Я люблю тебя. Люблю тебя. Прости меня. Я был не прав. Я монстр. Пожалуйста, прости меня.       А Китнисс едва кивала головой и поцелуями убирала солёные слёзы с щёк мужа.       «Ты меня любишь? Правда или ложь?» Что за глупый вопрос. Простое «да» не передаст даже сотой части правды. То, что между ними, скорее напоминает помешательство.