самарская область: кризис восемнадцати лет

В тот прекрасный июньский день солнышко догоняло Витю по всей квартире, а он, втайне радуясь скорому отъезду на теплое море, пытался урвать лишний час сна до пробуждения матушки, которая своим шумом на кухне непременно бы разбудила его. Я гоню, блин-нахрен. Погода была отвратная, море Вите не светило ближайшие года четыре из-за предстоящего поступления и отсутствия лишних денег, а маменька, чмокнув его в щеку, давно ушла на работу, и конкретно ее вместо солнышка грели только мысли о вчерашнем праздновании дня России, пусть и машина с «шофером» до города с кинотеатром «Восход» стоила как оплата одного рабочего дня. Витя с ней не поехал (Виктор, как это — «пойду только на Звягинцева»?), будучи занятым подготовкой своего Настоящего Репортажа. Вообще, Витя и по физике ЕГЭ сдал на всякий случай. И снова о погоде: небо было абсолютно, мать его, белым, и при взгляде из комнаты это даже выжигало Вите глаза. Дождя не намечалось: Яндекс.Погода по этому поводу молчала, поэтому сегодня Вите предстояла операция, которую он планировал еще с начала мая. Стол находился у стены с пробковой доской, где еще неделю назад были расписания экзаменов и распечатка с решением задач по физике; результаты по русскому и литературе, кстати, уже пришли, и если с писателями у Вити все было вполне более-менее, то с запоминанием правил правописания были откровенные проблемы. За это и в литературе снизили немного, но… пойдет. Так вот, доска. Пробковая такая. С маленькими буквами в углу: «Виктор Василенко». Будто бы он бухал по-черному и мог в теории однажды проснуться, проплыть на бутылках к стене и прочитать свое некогда светлое имя: а ведь был отличник почти, серебряная медаль, ЕГЭ сдал хорошо, а потом что с ним стало? Но Витя до недавних событий никогда не пил, если вычеркнуть семейные праздничные застолья и дедову тягу воспитать мужика поперек ласковой матери. Кагора ему наливал под столом, короче говоря. Лучше дома, чем за гаражами, тыры-пыры. Была то дедова заслуга или нет, но с «негативными» тусовками у Вити действительно не сложилось: как-то в пятом классе одноклассники дали ему посоленную газировку и сказали, что подмешали туда наркотики, и после этого с чувством юмора у Вити некоторое время как-то все не слава богу было. Лежал тогда на кровати и ждал ломки. Думал, как маменьке сказать. Жил с этим, только в седьмом классе доперло. И вот на доске этой, пробковой доске такой, сейчас были фотографии и красная нитка от одной к другой. Витя, ты серьезно? Какая, в жопу, красная нитка? Тебе маменька что говорила: сериалов поменьше смотри, зрение посадишь. Допрыгался, насмотрелся детективов своих, ты же мешки гладишь, очкарик, путая их с котами. Красная нитка, серьезно? Ты, блядь, МакКонахи? Витя готовился к операции и был весьма серьезен в намерении устроить ее сегодня. Он давно лелеял почти усохшую, мертвую мечту поступить на журналиста, и на дне открытых дверей вуза, в общежитии которого он не раз себя представлял в самых дерзких снах, разузнал, что вместе с результатами ЕГЭ будет учитываться портфолио. Какое еще может быть портфолио у журналиста, только окончившего школу? Нести статьи со стенгазеты было идеей провальной: они были у всех поступающих и ничем друг от друга не отличались. Нужно было что-то, что выделяло бы его среди остальных абитуриентов. Расследование. Настоящее, блин-нахрен, расследование. Не смейтесь, придурки, дайте ему шанс. Витя подготовился. Как настоящий журналист, буквально агент под прикрытием, стал ближе общаться с определенной прослойкой школы, метко набиваясь в друзьям ко всем, кого Ирина Михайловна, физичка, звала хулиганьем. Втерся, так сказать, в доверие для получения нужной информации. Старался не палиться и не рассказывать свою хероту про теорию струн или, там, парадокс Эйнштейна, сойти за своего, так сказать, но вскоре понял, что пацанам с ним нормально и без его попыток подстроиться. В общем, блин-нахрен, своего Витя добился: они доверились и спалили ему поле, через которое они ходили по направлению к деревне за... гостинцами. Но Витю не взяли, потому что он накануне слишком сильно почувствовал себя в своей тарелке и задвинул про четвертое измерение, благо вовремя остановился и не стал рассказывать про последующие. Пацаны неловко покачали головой и решили, что рано ему просвещаться в этом направлении, с такими мыслями станется с него загрузиться и словить бэдтрип о двести двадцать восьмом измерении, как гуляет там и что является этой прогулкой, нечто такое. В общем, рассказ у меня нескладный получается: вы бежите — от меня — впереди новости о том, за чем ходили ребята через поле, но вы уже и без подсказок догадались. Ушли тогда ребята в три часа двадцать минут, как показали часы Вити, а вернулись к шести еще и с сухариками — успели в ларек заскочить, видимо. Витя сидел дома, ребята позвонили ему и сказали, мол, выходи, в парк пойдем, посидишь-посмотришь на нас, может, одумаешься и перехочешь с нами тусить, мелкий. Забавно, что в их компании из четырех человек — двух десятиклашек, Вити и его одноклассника — «малым» оказался именно Витя, уже даже успевший отпраздновать с ними восемнадцатый день рождения. Что называется, молод душой, а не паспортом. Они в тот день все тусовались дома у одного из них, играли в приставку и пили пиво. У него были, конечно, «нормальные друзья» для адекватного праздника: и с биохимического кружка, и из шахматного клуба, и Сократ ему был друг, но Репортаж был дороже. Ну он и согласился тогда, конечно, пообещав Степе еще по телефону, что не будет травить байки про вред наркотиков, рак верхней уздечки и смерть в худшем толчке Шотландии. Он и не травил, просто веселился со всеми, хоть и был трезв. А еще — впервые увидел плачущего от восторга Степу. А Степа просто рэпчик со своего телефона послушал, на самом деле. Витя не удержался, рассказал пацанам, что чувак, придумавший экстази, изначально хотел назвать его «эмпати», потому что это максимально точно описывает свойства наркотика — чувствительность к миру, восторг и выкрученные до треска эмоции. Но потом Творец Колес решил, что мало кто знает, что такое эмпатия (вот Витя всем остальным показал на Степу и сказал, что «эмпатия» — это когда так), так что покупать эту непонятную дрянь не будут. Так и родилось не отражающее суть, но яркое название — экстази. О теплый ветер в парке ударилось чье-то «ва-а-ау, ты так много всего знаешь», ветер понес эту эмоцию куда-то в лето, и Витя понял, что ему нравится с ними ошиваться. Малой не одумался, короче говоря. Но о Репортаже помнил. И на следующий день после эмпатической тусовки, в теплую каникульную субботу, поперся в ту самую деревню через то самое поле. Он не был хилым (просто немного худее одноклассников), но все равно ужасно устал. Идти без передышек бодрым шагом, сминая траву иногда выше него самого, помогала только мысль, что о нем не только могут написать в региональных новостях, но и пригласить на интервью для какого-нибудь Ливня или Горгоны. «Абитуриент в ходе вступительного экзамена поймал главного дилера поселка городского типа Ю. и нескольких ближайших городов». Витя не был тщеславный, но… Я гоню. У Вити явно были проблемы с расстановкой приоритетов в жизни. Стопроцентно выжить, оставшись дома (опустим погрешности и забудем фильм «Пункт назначения») или пойти одному хуй знает куда через огромное поле, чтобы влезть в дела дилера, контролирующего оборот наркотиков в некотором — небольшом, но и не как кухня в хрущевках со стынущими плюшками — участке в Самарской области, лишь бы о нем узнала вся страна? Может, «Пункт назначения» его в свое время слишком напугал, но первое Витя не выбрал. Хотя, конечно, Витя понимал, что на всенародную славу надеяться не стоит; он уже договорился с собой: ему хватит и Самарского Вестника, который придумает ему ужасное прозвище, а он будет скромно от него отмахиваться — что вы, да какая из меня Гроза Преступности. В ходе подготовки Витя узнал как можно больше у Степы про того, кто им продает. И даже вычитая стандартные двадцать пять процентов пиздежа, список заслуг и покоренных городов внушал трепет. Тем паче хотелось сварить уху из этой царской рыбы. В предполагаемую деревню Витя прибыл в три. Паслись коровы… А выходил в двенадцать с небольшим. Что-то не сходилось. Витя посмотрел по записывающей траекторию карте, не нарисовал ли он случаем своими передвижениями в поле огромный болт. Почему парни на вальяжную дорогу туда-обратно потратили меньше трех часов, а Витя только дошел до деревни? Они бежали? Если да, то к барыге или от ментов? Нет, Витя бы знал эту историю. Но куда им тогда спешить? С траекторией все было в порядке, тайных посланий в космос Витя не вытоптал, прошел почти по прямой. Все воскресение он изучал деревню на гугловских картах. Мерил расстояние от их почти-города, мерил поле. Ничего не сходилось. Нет, ну на всякий случай он еще и физику сдавал. Как чувствовал, что с журналистикой не получится. В ушах от этой череды неудач даже стали громче его песнопения, которые он пел матери: не буду, мам, криминалистом, не буду военным журналистом, не волнуйся, буду статьи в интернет писать про теорию струн и десять измерений, это не опасно. Речи свои он толкал с уверенностью почти политической. И не говорил маменьке, что это два года театралки в детстве дали свои плоды, а по-настоящему он был уверен только в том, что исполнять свои обещания он не будет. Как только Витя ступил бы на порог журналистского факультета, он бы стал снимать фоторепортажи об извержениях вулканов на Камчатке и вел бы коллекцию запечатленных лиц всяких маньяков. Стояло у Витеньки, короче, только на деструктив. Вечером, отчаявшись и сделав домашнюю работу по физике («Ирина Михайловна, спасибо, что уговорили не отказываться Виктора от экзамена по вашей дисциплине, отличное подспорье для моего упертого мальчика, с уважением, Василенко Людмила Николаевна»), он еще раз вернулся к картам и, спустя десять минут приближений в режиме спутника, что-то заметил. Крышу в поле какую-то. Небольшую, едва заметную, темную, сероватую и прямо будто в траве. Отследил через неделю, в ту ли сторону пойдут пацаны за новенькими слезками от текстов ансамбля «Трэш-шапито КАЧ». По компасу отследил. Проводил их до поля, дождался, пока уйдут, и достал компас. Оно. Туда. К этому дому с серой крышей. Голову вскружило от успеха: он нашел. Он знал, куда идти, чтобы поймать того дилера. Дома, в ванной, Витя почти дал интервью Дудю. И вот сейчас Витя стоял, разглядывая пробковую доску с распечатанными скриншотами из гугл-карт, с фотографиями едва видной темной-темной крыши, торчащей из-под травы, — их Витя сделал издалека, в одиночку приблизившись на прошлой неделе к зданию где-то на половину километра. Витя шумно выдохнул, снял очки и протер линзы с округлением по бокам, используя уголок футболки. Подумал, наверное, что-то вроде «поздно отступать». Я гоню. Какие могут быть мысли об отступлении, когда он уже одолжил — спиздил, если вы не очень культурный, но честный человек — у деда наган. Копался в нем вчера, пока мама отдыхала в городе, попросил деда все показать чисто для теории, во имя науки и ради великой физики. На своевременный приезд полиции рассчитывать не следовало, а ему до поступления в университет еще надо было дожить. А ведь там дилер сидит. Скорее всего, вооруженный. Нет, ну эта доска с нитками — вообще палево адское. Витя плюнул, отпустил долю державшего его взаперти пафоса и сорвал красные нитки, намотанные на гвозди-кнопки для фотографий. Как-то даже легче стало. Фотографии расфасовал по книжкам для абитуриентов и первокурсников факультета журналистики. Для верности присобачил обратно распечатки вариантов с РЕШУ ЕГЭ, вдруг кто войдет в комнату, пока его не будет. Камера, наган, сумка через плечо для удобства. Набор лучшего первокурсника в лучший гуманитарный вуз города. План был почти прост: Витя бы затаился, прислонившись к стене здания, удостоверился бы в том, что здесь, блин-нахрен, наркобаза, вызвал бы ментов по координатам и быстро, пока дилера арестовывают, провел бы фоторепортаж ареста и снял бы пару тридцатисекундных видео для СМИ с панорамой «рабочего места». Он рассматривал и вариант «покупки» у него наркотиков с прослушкой (в смысле, блин-нахрен, покупка с прослушкой, а не наркота, после которой ищешь везде жучки), но не был уверен, что дилер доверится незнакомому лицу, про которое никто не предупреждал. В общем, лучше остаться в тени, а потом, до приезда других репортеров, отщелкать этот бомбезный воркспейс. Там, наверное, много пробирок, а дилер — бритоголовый бородатый мужик в шляпе, который каждое утро целует жену в лоб, машет ребенку рукой, переступает порог своего уютного жилища и на машине едет в «офис». Хотя Степа рассказывал, что выглядит дилер лет на тридцать, даже меньше. Пока он шнуровал кеды, кудри лезли на лицо, касались лба, и поднялся он за легкой курткой чуть красный от попыток не обращать внимания на щекотку. Посмотрел на себя в зеркало и попытался щелкнуть пальцами двух рук на свое отражение. И еще раз. Попытался улыбнуться одной частью лица, потом расслабил все лицевые мышцы до состояния замутненности глаз и чуть высунул язык. Выходило очень глупо, Витя был похож на зажатого школьника (что было правдой только на семьдесят пять процентов: школьником он себя не считал, но аттестат ему еще не выдали), и все попытки раскрепоститься перед зеркалом проваливались. У пацанов в компании Степы высунутый по фану язык получался красиво, мужественно, как ни странно, они были похожи на каких-то зверей типа гиен. А Вите захотелось стереть зеркалу память. Махнув рукой и решив, что покрасоваться можно уже после искоренения преступности, Витя бросил «деда, я гулять, буду поздно» и вышел за дверь, закрыв ее и тут же прислонившись спиной. Сердцебиение он ощущал аж в висках. Ей-богу, он так мне потом и рассказывал. В висках.