останься

Давай оставим просто все как есть, И ты останешься со мною здесь. Ночь растает, ведь на часах за шесть, И ты останешься со мною здесь.

      Его нужно было отпустить.       Беззубик уже не был тем малышом, которого Иккинг нашёл, когда был ещё ребёнком. А Хэддок, уж точно, не тот маленький трусливый мальчишка.       За те годы, что они знакомы, изменился лишь человек. Если не считать протез хвоста, который сменился с, по-детски вычурного красного, на кромешный чёрный. Такого цвета было зимнее небо на старом Олухе. Сейчас, в новом месте — даже небеса другие.       Иккинг стал выше и сменил деревянную ногу на металлический протез, над которым он работал так упорно и долго. Его руки и ноги остались такими же тонкими, но это не мешало держать в них меч. У него были худые плечи. Маленькие, крохотные плечи. Если бы не доспехи, то он бы выглядел так, как в детстве.       Искра в его глазах заметно угасла. Это было зрелищем страшным, и до этого невиданным ночной фурией. Он вглядывался в этот блеск изумрудных глаз хозяина и пытался найти там ту радость, ту искру, которая была в них тот день, когда они познакомились. Он не находил.       Хэддок медленно перевёл взгляд с Беззубика на дневную фурию, но мгновенно переметнулся обратно. Человеку не хотелось смотреть на неё.       За ними стоял весь Олух. Они мирно и тихо ждали того, что вождь прикажет делать дальше. Но мысли Иккинга были совсем не здесь. Но он не витал в облаках, ведь мог делать это только с Беззубиком, который сейчас так влюблённо смотрел на дневную фурию. Шатен был в воспоминаниях.       В тех воспоминаниях, в которых так хочется очутиться именно сейчас. Первое несмелое прикосновение к, как оказалось, сухой шершавой холодной коже. Неумелая работа над самым первым протезом для сломанного хвоста ночной фурии. Первый полёт и незабываемые эмоции, от которых хотелось кричать до срыва голоса. Во всех воспоминаниях, где был Беззубик.       Но сейчас ему нужно лететь без Хэддока. — Я шёл к тому миру, в котором сам хотел жить, — вздохнул Иккинг, укладывая худощавую костлявую ладонь на голову лучшего друга. — И, вместе с этим, я совершенно забыл, чего хочешь ты.       Как же тяжело вождю давались эти слова. К его горлу подкатил ощутимый ком, и он взмолился всем известным ему богам, чтобы не упасть на колени и не разрыдаться. Он должен быть сильным. Для всех тех людей, что стоят сейчас за его спиной. Для Беззубика. — Я люблю тебя, братец, — Иккинг опустил взгляд на лапы дракона, борясь с вулканом чувств в себе. — Поэтому и отпускаю.       Иккингу хотелось заорать. На весь Олух, да так, чтобы он потом никогда и ничего не смог сказать даже на выдохе. Боль сгрызала изнутри, но любовь съедала в сотни раз больше. Хотелось прижаться своим лбом к драконьему, но слабость проявлять нельзя.       Беззубик пробурчал что-то на своём, понятном лишь ему, драконьем. Ночная фурия резко подскочил, вставая на задние лапы, а передними обнимая хозяина так сильно, как только можно себе вообразить. Хэддок крепко обнял в ответ, утыкаясь лицом, которое уже давно не озаряют веснушки, в холодную чёрную чешуйчатую шею.       Так больно, что хочется сброситься с обрыва прямо сейчас. Лишь бы последним чувством была это прохлада драконьей чешуи на руках и в сердце. Чешуи Беззубика.       «Я умоляю, не покидай меня», — хотелось закричать Хэддоку, но он своё слово уже сказал. Он был эгоистом слишком долго. «Останься рядом, иначе я просто умру», — ни капли не преувеличение. Иккинга уже никто не поймает, когда он будет лететь вниз с горы. Прямо на острые скалы, а слёзы и кровь смешаются с водой моря. Сам он станет пеной морской, и будет надеяться с водопадом упасть в Тайный мир, чтобы быть рядом с тем, что забрал сердце, не спросив, ведь человеческим языком не владеет. — Я буду скучать, — прошептал парень так, что услышать его мог лишь Беззубик. Хэддок коснулся сухими потрескавшимися губами драконьей щеки.       Совсем нехотя, он отпустил своего дракона. По всему телу пробежал табун мурашек, когда Астрид положила руку на его плечо. Он грубо сбросил её, смотря на свою любовь в последний раз. Тот уже смотрел лишь на дневную фурию и рычал во весь свой голос, приказывая всем драконам лететь за ними.       Хэддок стоял на этом обрыве так долго, что ему начало казаться, что это всё — просто затянувшийся сон. Что он всё ещё веснушчатый забавный курносый мальчишка с небрежной причёской и деревяшкой вместо ноги. Что он сейчас вернётся домой, и отец сидит у камина и бурчит себе что-то под нос, а Беззубик спит где-то под крышей. Ему так сильно хотелось верить во всё это.       Все уже давно разошлись. Лишь Астрид преданно и любяще стояла рядом. У Иккинга сжалось сердце, и он махнул рукой в сторону девушки, молча приказывая, чтобы она оставила его одного. Она ещё не знала, что ещё чуть-чуть, и она потеряет его. Хэддок никогда не любил её.       Когда шаркающие шаги стихли, Хэддок обессиленно упал на колени. Его ладони больно сжались в кулаки и, казалось, что сухожилия просто полопаются от такого напряжения. В его голове что-то неустанно щёлкнуло, а по щекам текли жгучие, горькие слёзы. Беззубик бы сейчас вытер их собственной щекой, заботливо мурлыча что-то, совсем неподдающееся переводу.       Но Иккинг его отпустил.       На следующий день на Олухе были похороны.