Иррационально правильно

— Аки, — говорит Тенма. — Удай. Удай Тенма, — говорит пацан. — Позаботьтесь обо мне! — и коротко улыбается, вспышкой. — Аки, — Акитеру хрипит, моргает и задерживает веки прикрытыми, потому что улыбка Тенмы над ним слишком честная, светит слишком ярко, и он улыбается так слишком редко (только никто не отличает обычно эту его улыбку, кроме Акитеру). Он ловкий и сантиметров на пятнадцать ниже его. Он ничего толкового и не умеет пока, но очень старается. Это видно, это очень заметно, хотя делает он всё так, будто до конца не верит в себя, будто шансов не осталось или их не было изначально. Акитеру это бесит и бесит то, что сокомандники в Удая не верят. Акитеру выше и знает больше базовых приёмов; Акитеру смотрит на него, и ему отчего-то кажется, что это он ему проигрывает. — Ч-чёрт, — Тенма стирает пот со щеки тыльной стороной ладони с такой досадой во взгляде, что у Акитеру внутри всё сжимается. — Почти получилось! Ещё бы немного — и касание! Блин! Ещё бы чуть-чуть — и так всю тренировку. Все тренировки последних дней. Удай срывается, а Акитеру хочется впитать в себя его гнев. Сегодня Удай даже выбегал из зала остудить голову. От напряжения его складывает пополам, и он кажется сейчас ещё ниже. Он упирается руками в колени и просто дышит несколько минут, пока Акитеру не тычет ему в бок бутылкой воды. — Вот именно, что почти. Ещё немного — и получится. Осталось совсем чуть-чуть, — Акитеру легко это произнести, потому что он знает, что так и будет. Удай добивается своего, даже если не получается в первые пятьдесят раз. Сто раз. Десять тысяч раз. Акитеру кажется, будто он в чём-то проигрывает Удаю. Он отмахивается от этого ощущения сразу же, как только переводит на него взгляд. — Ладно, — Удай ещё раз вздыхает, выпрямляется и принимается жадно глотать воду.- О, это твоя бутылка?.. У Акитеру связаны руки. Как-то раз Тенма всю ночь гуглил и освоил пару базовых узлов, а потом выглядел так, будто отучился у мастера и может подвесить Акитеру к потолку. — Зови меня Тенма, ладно? — Акитеру проиграл этой улыбке. Проиграл этому выражению лица, в доброжелательности которого сомневаться не приходится ни на секунду, но Акитеру отчего-то кажется, всего на секунду, что это выражение лица его подчиняет. Это иррационально, думает Акитеру. — Хорошо, Тенма-кун. — Тенма, — перебивает Тенма. — Ладно? Пожалуйста? Иррациональное ощущение уходит, Акитеру думает, что ему следует больше спать, а не перекидывать с братом мяч допоздна. — Угу, — внутри становится очень тепло, ему хочется произнести это «Тенма» немедленно. — Ты меня тоже зови по имени. Тенма аж останавливается, поворачивается к нему и смешно округляет глаза. — Можно? Как ребёнок. Акитеру кивает и чуть улыбается. — Акитеру, Акитеру. Как ребёнок. — Аки? Он краснеет. Они оба краснеют. — Аки. — Аки, — Тенма судорожно вздыхает и откидывает волосы со лба. У него раскрасневшееся лицо и дикие глаза, которые не пугают. Как горный ручей, в который ты не прыгнешь. Как залитая солнцем чаща леса. Заполошные вздохи. — Давай, Тенма!!! — орёт Акитеру с трибун. Он не слышит себя, не слышит ничего вокруг, но готов поспорить, что слышал, как несколько капель пота ударились о пол, когда Тенма взлетел. Он успел словить огненный полувзгляд на четверть секунды, и это придало ему самому сил и уверенности заорать, что есть мочи. Тенма слышал, конечно, слышал, пока разгонялся. Удар. С противоположной стороны сетки. Акитеру стекает по ограждению и садится на пол, выдохшийся. Тенма его не увидит, конечно, но ему и не надо. Наконец-то вышло, вышло, у него получилось, а сердце так стучит у Акитеру. Оно стучит, а внутри ровно и спокойно, штиль и море солнца. Иррационально. Там мог бы быть сам Акитеру. — Блин, спасибо, — выпаливает Тенма и сам делает удивлённое лицо. Акитеру пожимает плечами, мол, я просто на трибунах стоял, чего я-то. Это не я тут впахивал целый год. — Ну, за то, что поддержал. Поддерживаешь, — зачем-то поясняет он, хотя и так понятно. Им обоим всё друг про друга слишком понятно. Тенма отворачивается, неловко пошатываясь, и прижимается спиной к стене. Они стоят за школой у умывальников, по коротким кудрям Тенмы стекает вода, отчего они кажутся длиннее. Ему бы пошло отращивать волосы. Ему бы пошла чья-нибудь рука в волосах. Моя, думает Акитеру. Иррационально, думает Акитеру. — А ты сам — как — уже выздоровел? Придёшь на следующую тренировку? — Вроде бы… Приду, — кивает Акитеру. Смотрит вдаль; в небе ни облачка, только солнце. Он не знает, зачем, но придёт. Он не знает, зачем всё это, всё вот это вот. Ему немножечко страшно, и не за волейбол. У него сейчас искры из глаз посыпятся, честное слово. Тенма вздыхает, как это умеет только он, не устало — замотивированно. Акитеру скашивает на него взгляд, и в тени здания школы ему кажется, что у того кончики ушей непривычного оттенка. Может это действительно тень. Он возненавидит себя, если не сделает что-нибудь сейчас. Он протягивает руку и сжимает Тенме плечо, и сжигает мосты за ними обоими. Потому что Тенма оборачивается и льнёт щекой к его руке, смотрит, как только он умеет смотреть. С вызовом и уверенностью загнанного в угол зверя. Он снимает с себя его руку, чтобы прервать дружеское прикосновение и инициировать не-дружеское, с силой сжать его пальцы, привлечь за них ближе к себе, ткнуться носом в шею наперекор всему, просто всему. Он вдыхает запах пота и вдруг кусает белую влажную кожу. Акитеру не дышит. Акитеру разлетится на миллиард частиц, если сейчас его не поцелует. У него не остаётся выбора. Они проиграли, они выиграли. Но это неважно. Акитеру целует его, и ему пиздец как страшно. — Аки, помнишь… — У Тенмы выражение лица почти болезненное. Он специально испытывает себя — а вместе с собой и Акитеру, — потому что обычно не сдерживается, не терпит и просто берёт то, что ему надо. — Тенма, пожалуйста, — просить что-то у Тенмы — это вообще не про гордость. Нужно не дать ему мучить себя, хотя кажется, будто это он тут мучает Акитеру. Он бы никогда не стал мучить Акитеру. — Давай же. Они беспорядочно целуются и, кажется, что-то сносят, пока добираются до комнаты Тенмы. Дома никого, у них дома никого, у них друг на друге съехала крыша. — Господи, Аки, я тебя так хочу, — это какое-то безумие, но всё это иррационально правильно. Где он только таких слов понабрался, мелкий, угловато-нежный, резкий, яркий. Безбашенный. Без тормозов. Мудрый. У мудрого и безбашенного влажные губы и влажные глаза, мягкие щёки покрыты румянцем, будто корочкой; он выглядит, как ребёнок, которому двести тысяч лет. Акитеру спотыкается о кровать, и Тенма летит на него, тут же задирая ему футболку. У него, кажется, отсутствует понятие стыда, но зато смущение отлично на нём работает. Он смущается, если долго гладить его руку или обнять за шею, душа под собственной курткой, или если растрепать волосы. На его волосы у Акитеру какой-то особенный фетиш: если он начинает их трогать, он не может остановиться, а у Тенмы чувствительная кожа головы, так что они вообще не останавливаются, если, конечно, ситуация тому благоволит. Он смущается, неуловимо, когда Акитеру зовёт его «Тенма». Ему вообще не стыдно резко стащить с Акитеру штаны и прижать раскрытой ладонью вставший член. — Тенма, твою мать, двигайся, или я- — Да? — красный ложится на его лицо вторым, третьим слоем, как прозрачной кистью в фотошопе. Кудри застилают половину лица, его влажные кудри — самое сексуальное, что Акитеру видел в своей жизни. Он беспомощно вскидывает бёдра. Его член глубоко внутри Тенмы, и тот покачивается, пытается глубоко дышать, судорожно сжимаясь, вздрагивает из-за давно напряжённых мышц, умудряясь нависать над ним и проверять верёвки на его закинутых наверх руках — в общем, делает что угодно, только не то, что нужно. Хватит. Акитеру что, снова придётся просить? — Всё в порядке, — говорит Акитеру. Тенма смотрит зло, с отчаянием, но спотыкается о спокойствие Акитеру. — Точно? — Да, я буду в запасных. Думаешь, мне не дадут шанса выйти на отборочных? Я незаменим, — Акитеру посмеивается, чтобы воодушевить своего… его. — Я — и мой ро-ост. Он сгребает Тенму за шею и принимается выбивать из него смешки и мольбы о пощаде. — Ладно-ладно, ро-о-ост, я понял, — отсмеявшись и выбравшись из захвата заключает он. Команда терпеливо ждёт, каждый на своём месте из нового построения. — Давайте, играем. Тенма наклоняется и проводит рукой по его шее, чуть сжимая. Его волосы щекочут Акитеру лицо, но он чувствует только, как Тенма сгибается, и это похоже на движение. И этого так мало. Тенма кусает его под линией челюсти, и Акитеру стонет, не выдержав. Он сейчас кончит только от этих его укусов, он так их любит. И постоянно носит водолазки. — Всё в порядке, — говорит Акитеру. Кей смотрит на него с довольством. — А на какой ты позиции? — Доигровщик. Самая классная позиция! — Ва-ау. Так ты ас? — кажется, брат его сейчас сожрёт. Или оторвёт от него себе какой-нибудь сувенир, на случай если Акитеру скоро прославится. — М, ага, вроде того. Вроде того. Я… выше всех прыгаю, — у него перед глазами вырастают невидимые крылья на спине в оранжево-чёрной форме, прямо над цифрой десять. Акитеру знает, там рядом с клювом цифры один есть две родинки — побольше и поменьше. Ему хочется в красках описать и это, и всё, что умеет Тенма, и всё, что делает Тенму Тенмой, всё, что заставляет Акитеру испытывать все эти чувства. Кей, видимо, и так впечатлился и ждёт чего-нибудь в подтверждение. Акитеру смаргивает любимое наваждение и подбрасывает в руках мяч. То, как Тенма стонет, может останавливать время. Заставлять океаны расступиться. Может быть, даже вращать Луну. И это точно заставляет Акитеру перестать чувствовать вообще всё, кроме жара и влаги его тела и вибрации его голоса. Как Тенма умудряется быть таким сочетанием высокого и низкого: роста и прыжков, тембра голоса и стонов. Акитеру очень хочется высвободить руки, чтобы помочь, потому что Тенма сразу берёт быстрый темп, двигается размашисто и рьяно, опьяняюще. Акитеру очень хочется искусать его всего в ответ, вылизать неестественно торчащие ключицы, плоский живот и жилистый, с бордовой, сочащейся смазкой головкой, член. Акитеру хочется ему проиграть. Продолжать быть связанным им. Попросить его сделать что-нибудь сумасшедшее, попросить его вжать себя лицом в простыни и шептать: мой, мой, мой, мой. Ему хочется отдаваться и отдавать, и быть с ним кем угодно. Получается только подмахивать, когда Тенма чуть привстаёт с его бёдер, давая пространство для манёвра. Разрешая. — Как мы до этого докатились? — Акитеру нежит Тенму объятиях, привычно наклоняя голову, тот с удовольствием на нём виснет; они почти танцуют. — Ну, — вспоминает тот. — Сначала был волейбол, конечно. — Конечно. — Потом я стал причинять людям боль, а ты — скуку. Слушай, да мы отличный злодейский тандем! Акитеру смеётся, утыкаясь лицом в чёрные кудри, которые отросли уже до плеч, потому что он сам попросил их отпустить, а Тенма согласился. Они оба отучились в универах, Акитеру устроился работать в офис по профессии, а Тенма сказал, что нельзя растрачивать жизнь на «то, от чего не вставляет», и переучился на татуировщика. Работает теперь в салоне. Акитеру позволил ему нарисовать эскиз для своего тату и не показывать, пока не набьёт. Теперь у него от локтя до кисти стрелы в цветах. Геометрично-резко-мягкое, как сам Тенма. — Ты знаешь, я каждый раз ревную, — шепотом произносит Акитеру, всё так же глуша звук в его волосах. — Вдруг какому-нибудь извращенцу понравится, как ты причиняешь боль. — Есть один такой, — лукаво признаётся Тенма его ключицам. — Даже не знаю, что с ним и делать. Может быть, связать его? Акитеру вспоминает, сколько всего они успели попробовать благодаря Тенме, и сколько всего ещё не, и у него туго стягивает пах. — Аки, — хрипит он. — Блядь, Аки, Аки. Руки, привязанные к изголовью, почти не чувствуются от напряжения, но сейчас Акитеру и не надо, а через пару секунд всё кончится, как-то даже обидно, почему нельзя стопорнуть время. Акитеру смотрит, как Тенма проводит ладонями по торсу, зажимает проколотые соски, прежде чем опустить руку на член и кончить, едва начав дрочить. Акитеру видит звёзды в следующее мгновение, не выдержав оргазменной дрожи, передающейся от тела к телу, того, как сжались вокруг него нежные стенки, как Тенма плавно опустился на него, накрыл его всем собой, с ладонями, родинками вздохами и волосами. В грудной клетке загнанно билось чистое счастье. — Сейчас… сейчас я тебя развяжу, — тянет Тенма, жмурится и сам тянется к его рукам, высвобождает и прямо лёжа начинает разминать ему запястья. Под пальцами рельефная, промятая верёвками от напряжения кожа, Тенма аж сдувает с лица волосы и восхищённо пялится, пока Акитеру восхищённо пялится на него самого. Тенма тяжёлый, но Акитеру не хочет, чтобы он с него сползал, но он скатывается на бок, пару секунд просто дышит в потолок, всё ещё растирая запястья, и вдруг подтягивает одно к своему лицу и трогает ребристый след языком. Акитеру вздрагивает. Прикосновение настолько мягкое и невесомое, настолько — снова — контрастирует с тем, что они оба чувствовали минутой ранее, что от этого его снова встряхивает. Он обцеловывает одно, самозабвенно ведёт языком вдоль ладони и отпускает, поворачиваясь к Акитеру. — Я знаю, что ты в порядке, по тебе видно, — улыбается он. — Понравилось? — Блин, иди сюда, — Акитеру сгребает его к себе негнущимися руками и ногами и долго и нежно целует в обкусанные губы. Слов ему сейчас точно не хватило бы, зато они вдруг находятся у Тенмы: — В следующий раз… В одном Акитеру убедился точно. —…Поменяемся? Он никогда ему не проигрывал.