Прощай

      Что-то резко сжалось под горлом, между ключицами. Надавило, что аж перекрыло поступление кислорода в организм. Вова закашлялся от очередной затяжки, обещанной брошенной сигареты. «Брошу и брошу». Буквально час назад разрыв между ним и Хесусом увеличился в раз сто, если не больше. Окончание отношений — это новое начало чего-то другого. Только чего, Вова не знал. Да и пока не торопился узнать, ведь ещё вся жизнь впереди. Светились вместе ярко, словно две лампочки, что лишь дополняли друг друга. Испокон веков было известно, что от любви только боль и страдания с примесью счастья. В их любви счастья было слишком много. Слишком сложное было решение, слишком много нужно было отдавать и слишком мало получать взамен. Он просто выдохся. Истлел ещё очень давно. Как та сигарета, что сгорела в его руках оранжево-красным огнем. Стрелял сигареты у соседа дяди Саши по утрам. Учитель биологии просто отдавал всю пачку предварительно вытянув оттуда одну. Слушая детский плач из их квартиры можно было лишь посочувствовать. Пока Лёша спал где-то в комнатах просторной квартиры, Братишкин много, что делал. Он пил, он курил, он готовил, он принимал душ по часу, он ходил в магазин, он спал, он мучался. От бессилия и безудержной скуки. Будто что-то пожирало изнутри и это отнюдь не были теплые чувства горячего вожделения или теплоты, нет. Это была обжигающая тоска, что выпытывала все жизненные силы. Банально устал, проще говоря. Глаза перестали блестеть при виде любимого, а жизнь больше не казалась сладким мёдом. Как кусок чего-то живого выдернули без наркоза. Лишь терло наждачкой по связанным за спиной рукам. Печальный взгляд опустился в бетон подъездного крыльца, а бычок полетел в чёрное мусорное ведро. Вова повернулся и приставил ключ к замку. Тот сразу же запищал. Быстро взбираясь по лестничной клетке, он не думал ни о чём. И ни о ком. Это было какое-то расслабление от яркого чувства одиночества, что в последнее время заполонили его ранее доверху заполненный график. Квартира встретила его включённым светом в уютной гостиной. Как можно тише стянув с себя верхнюю одежду, оставшись лишь в джинсах и кофте, Вова прошел в комнату с включенным светом, пытаясь остаться незамеченным. Он увидел Хесуса, сидевшего на кожаном диване, который хранил слишком много воспоминаний в своей обивке. Губанов медленно водил по нему пальцами, пытаясь заполнить ту дыру где-то в районе грудной клетки. — Что ты тут забыл? — Братишкина пытался создать образ максимально спокойного человека, но дрожащие колени выдавали все тайны. Он на секунду прикрыл глаза, незаметно выдохнув. — Вова, пожалуйста, — Лёша встал с сидения и подошёл к парню. Именно этого он боялся больше всего. Боялся сорваться и вновь прибежать к нему в мольбах о помощи. — Чт. Что я сделал не так? Его голос выражал всю боль, скопившуюся где-то на подкорках сознания. Та боль, которую он совсем не хотел показывать, но почему-то показал. Вова судорожно вдохнул и посмотрел тому в глаза, передавая все чувства, пережитые за два года совместной жизни с ним. С тем, кто, вроде бы и любил, а вроде бы и нет. Приносил много счастья, но слишком много отнимал. Слишком сильно любил, но и в то же время приносил до ужаса много боли. — Лёш, не начинай, — он опустил глаза в бежевый ламинат, рассматривая свои серые носки с потертым большим пальцем, что вот-вот порвётся. — Прошу. Я всё объяснил. Слишком хорошо, даже ты бы понял… Слишком большое желание назвать его «солнышко», но соблазн выгнать его из их в прошлом совместной квартиры был немного больше. — Не начинать? Объяснил? — Джес разводил руками в воздухе, пытаясь не задохнуться от ужаса. — Я любил тебя! За что ты так со мной? Почему?! Братишкин сжал руки в кулаки, впиваясь ногтями в мягкую кожу ладоней. В носу предательски закололо и захотелось сжаться в клубок на полу. Он был рассержен и зол. А ещё он устал говорить об этом. Говорить о том, как ему плохо, хуёво. Морально, физически, психологически. — Любил… сильно же ты меня любил, сволочь, блять, — голос дрогнул, но продолжал звучать в тишине комнат. — Я доверился тебе и что?! Мне вышло боком. Это не я тебя бросил. Это ты меня предал. Ещё тогда, когда родился. Можешь гордиться, пидорас, ты выиграл свою игру! Парень выдохнул от подходящего нервоза. Он понимал, что Лёша много в чем виноват, но также он дал ему самые счастливые два года в жизни. Те, в которые он мог позволить себе наконец расслабиться. Уйти из этого мира в их личный мир. Это ли не счастье. — Прости. — Ничего. Всё давным-давно в прошлом. Поэтому советую тебе съебаться отсюда. Я просить дважды не буду, полиция на быстром наборе, и я не шучу, — Братишкин не издевался, но звонить мусорам бы точно не стал. Хесус тот ещё мудак, но он любит его. Может даже как друга. Лёша сжал губы в одну линию. — Значит так, да?! Я отдал тебе столько времени и всё впустую. Ты… Ты просто невыносим, блять. Представить не могу, как прожил два года с таким уебком как ты!.. Губанов поздно понимает, что посмел сказать. Семенюк посмотрел ему в глаза, показывая, как относится к этому. Сомнений не осталось. Расстаться с ним было правильным решением, казалось, будет сложно, но он чувствовал себя как обычно. Правда слегка опустошенно. Слеза скатилась по щеке и упала на пол. Вова горько улыбнулся. — Знаешь, я бы никогда не сказал о тебе что-нибудь такое, — имел ввиду то, что сам Леша сказал про него. — Ты — был солнцем моей жизни. Прости… Прости, если я был для тебя уебком, — глаза слезились, а в горло утыкался острый раскалённый штык. — Уходи. Губанов понял всё без слов. Он посмотрел на него в последний раз настолько жалким взглядом исподлобья, чувствуя прилив ненависти к себе и неописуемого стыда. Хлопок входной двери будто отпечатался огненным клеймом в мозгу. Обида прожигала насквозь, как копьями с ядом. Вова ненавидит, но никогда не забудет. Никогда.

Я без тебя завтра встречу рассвет. И что будет дальше — я знать не желаю. Ответь, за причиненное счастье нужно прощать или нет? Прощай. Я тебя прощаю.